Книга Постоянство хищника, страница 147 – Максим Шаттам

Совсем ничего… Он поставил пробирку размораживаться накануне вечером и отступить уже не мог. Дело пошло.

Не моргнув глазом, он сорвал первую полоску и на ощупь проверил, достаточно ли одного нанесения. Некоторое время он повторял эту манипуляцию, и постепенно собственные движения его загипнотизировали. Они потихоньку вернули его в юность, затем в детство, когда сестры делали ему эпиляцию. По правде говоря, Джонни не мог припомнить ни единого волоска на своем теле.

Он снова увидел тонкие руки сестер. Одни нежные, другие грубые.

У каждого в семье была своя роль. Если ты ее исполнял, тебя не били, а иногда что-нибудь давали, в первую очередь – еду. Сестры делали ему эпиляцию, это само собой разумелось, без всякой награды. Потом они должны были им заняться. Если сделать все правильно, отец оставит их в покое на день или два. Джонни не имел права голоса в этом деле. Секс был главным в их семье. А Джонни играл центральную роль. Иногда с матерью, в комнате с часами. Он прислушивался к назойливому тиканью и так сосредоточивался, что, наверное, мог бы обратить время вспять. Вернуться назад, когда он еще не лежал голый на кровати и она не подавала знак, что день настал. Возможно, если напрячь извилины, он задержит время навсегда. Вернется в ту пору, когда еще не был мужчиной. Но ни разу не получилось. За это он и ненавидел мать. Пока старик сидел в тюрьме, она могла бы остановиться, но не захотела. Это – главное в жизни. Чтобы сохранить семью, каждый должен исполнять свою роль, и мать требовала, чтобы Джонни играл свою, слушая, как тикают часы. Бунт у Симановски не предусматривался. Он стал бы отрицанием их естества, лишил бы смысла все, что они испытали, чему подвергли себя. Исключено. На все была причина.

О той, что отказалась подчиняться и чуть все не испортила, пришлось позаботиться отцу, и он ее остановил. Стало одной сестрой меньше. Один испорченный ребенок из десяти – приемлемая потеря. Чтобы не подвергать риску судьбу Джонни, обмануть легавых, сующих нос в их дела, отец взял все на себя, скрываться не стал, во всем признался и ушел в тень.

Без него все осталось по-прежнему. Даже сестры, вымуштрованные и запуганные родителями, продолжали играть свою роль. Они были счастливы, что больше нет старика, который приходит к ним, когда заблагорассудится.

Джонни вспомнил, как в одиннадцать лет отец заставил его остаться в комнате девочек и смотреть. Он снял с каждой белье, чтобы Джонни ничего не упустил. И заставил сына делать то же, что и он. По очереди. Среди кукол. Все пластиковые головы наблюдали за ним, большие голубые глаза смотрели на него, обвиняли и насмехались. Он ненавидел этих белокурых кукол, украшавших полки. Все были блондинки, как его сестры.

Каждый раз, когда отец приказывал Джонни пойти и трахнуть сестер, у него сводило кишки. Не из-за самого действия. Из-за кукол. Они снова будут пялиться на него, унижать глумливыми ухмылками.

За спиной у стариков сестры вели себя мерзко. Все время унижали его. Говорили, что ничего с ним не чувствуют. Что даже это он не умеет. Но однажды Джонни увидел, как одна из них плачет тайком. Редкое проявление человечности и чувства вины. В тот же вечер мать выпорола ее, а в следующие дни была бесконечно жестока с ним.