Книга Кости и цветы, страница 108 – Ярослав Заболотников

— Леонардо? Не желтоглазка? — немного удивилась оговорке Эрминия. — Совсем захандрил…

— Ты разговор-то в сторону не уводи. Мне интересно, что у тебя на душе.

— Прям интересно? — дрогнул мимолётной ухмылкой уголок губ. — Иней там… с клочком весны. Одной ногой стоять в могиле мне было как-то привычнее.

— И… — ждал продолжения ассасин.

— Тебе всё разжёвывать надо? Ну, давай, разжую. На севере у баб две роли: рожать или убивать. Не вылезать из-под пьяного мужлана или воевать под «совиным» крылом. Всё предельно просто. До омерзения просто. Настолько, что хочется свалить подальше. И вот я на чужой земле, где здешние миролюбивые обитатели понакрутили всяких сложностей. Отпоили ими замёрзшую душу. На деле же — отравили. Я искала выбор, а нашла силки. Силки неопределённости. От гордой воительницы ни черта не осталось. Кто я теперь, Рэкси? Наёмная убийца? Будущая мать? Беглая преступница? Сомнительная подруга? А может, всё разом? Я стараюсь забываться, но мне сложно чему-либо радоваться: взгляд в прошлое поганит настроение, взгляд в будущее — вызывает раздражение. И раз тебе приспичило выспрашивать, что у меня на душе, давай-ка, ответь на этот вопрос, — взор серо-голубых, похожих на льдинки глаз, впился в ассасина, явно не ожидавшего такого напора: — Ну? Нечего сказать? Тогда лучше высматривай птицу.

Дальше они поехали молча. Эрминия неспешно озиралась, заставляя чуть шевелиться стекавшую по плечу косу. Рэксволд же пялился вперёд, на притороченное к седлу копьё: на древке — темнели грондэнаркские символы, в голове — ворочались странные мысли.

— А если есть? — вдруг сказал ассасин, приковав к себе взгляд сбоку. — Возможно, ты уже забыла, почему оказалась в пустыне. Я вот помню. Хотела забыть свою родину. Хотела никогда не видеть снега, суровых бородатых рож. Знаешь, я рад, что от гордой воительницы ни черта не осталось. Даже колючего акцента. Это наследие севера. Хотя какое наследие — так, долбаная заноза. Теперь её нет. Ты ведь стремилась к этому. Ну так хватит оглядываться назад и без толку таращиться в завтра. У тебя есть настоящее — в нём ты можешь стать кем угодно.

— Трепаться ты умеешь, да… Только какой смысл умничать, если сам недоволен настоящим?

— Доволен, — Рэксволд улыбнулся, показав, что светлая грусть такая же щуплая, как трофейный меринок. — Так… воспоминания накатили… Они — накатили, а я — нет, — со смешком подметил он.

— Неймётся? Ну так вперёд. Пойло у Джона. Интересное. Ардонэйзийское, — нарядились в сарказм полные пренебрежения слова.

— Я завязал, — уверенно мотнул головой ассасин. — Даже нюхать не стану. Не понюхаешь — не пригубишь. Не пригубишь — не напьёшься. Видишь, как просто?

— Эта песня старее, чем кости в обвалившейся берлоге. Слышала её раз пять.

— Но теперь-то всё иначе. Не за горами день, когда я буду сына воспитывать. Ну или дочь. Малявке и без меня дурных примеров хватит.

Тяжёлый взгляд Эрминии едва не сбросил Рэксволда с лошади:

— То есть это я виновата, что раньше, при каждой встрече с друзьями, ты наклюкивался, как пропойная забулдыга? А зубы тебе не проредить, чтобы грудняка щербатой улыбкой развлекать было проще?

— Честно? Кровавый кашель помог понять, чего я хочу. А потом и магия, как снег на голову свалилась. Куда тут пить, когда с собой не в ладах?