Онлайн книга «Рыцари Кристаллии»
|
3) психиатрических лечебницах, которые на поверку оказываются религиозными организациями. Взаимосвязи между этими тремя пунктами столь очевидны, что вы их наверняка уловили. Вспомним Сократа. Это был забавный такой древний грек, он прославился в основном тем, что забывал записывать свои мысли и постоянно вопил: «Я философ!», притом посреди зоны для нефилософствующих. (В итоге его заставили подавиться собственными словами, сдобрив их ядом к тому же.) Так вот, Сократ изобрел кое-что полезное, а именно вопросы. Я серьезно! До Сократа языки не обладали вопросительной формой. Вот как примерно выглядели разговоры. Блорг: Ух, вот был бы у меня способ заговорить с Грагом и выяснить, хорошо ли он себя чувствует! Граг: По тону твоего голоса я понял, что ты беспокоишься о моем здоровье. Я тут булыжник себе на ногу уронил, валяй оказывай помощь! Блорг: Эх, вот есть же у нас в языке повелительное наклонение, надо будет придумать еще грамматические формы для удобства беседы! Что-то такое простое, чтобы легче коммуницировать… Граг: Смотри-ка, тебе сейчас птеродактиль голову отжует! Блорг: Да, ты совершенно прав! Ой! И вот наконец появился Сократ, изобретатель вопросов, после чего беседы ребят вроде Грага с Блоргом вмиг стали гораздо изящнее… Короче, ребят, я опять вру. Сократ, конечно, вопросительной формы не изобретал. Он просто ее здорово популяризировал с помощью приема, который мы до сих пор зовем сократовским методом. И вдобавок он научил людей вопрошать буквально обо всем. Сомневаться и ничего не принимать на веру просто «потому что». Спрашивай. Удивляйся и думай. Вот он, обещанный четвертый ответ на вопрос «Что мне делать, чтобы помочь в борьбе со злыми Библиотекарями?». Думайте! И приобретайте побольше моих книг. (Или об этом я уже упоминал?) * * * — Так кто хоть он, этот принц, что закатывает званый обед? – спросил я, пока мы с Гималайей и Фолсомом тряслись в конной повозке. — Сын Верховного короля, – пояснил Фолсом. – Райкерс Дартмур. Из семи корон я бы дал ему пять с половиной. Он обаятелен и дружелюбен, но отцовской искрометности ему не досталось. В который уже раз я задумался о том, чего ради Фолсом постоянно ведет какие-то личные рейтинги. И я не удержался и все-таки спросил: — Почему ты, брат, всему присваиваешь какие-то звездочки и короны? (Спасибо, старина Сократ!) — Есть такое, – согласился Фолсом. – Что с меня взять, я же критик. — Правда, что ли? Он с гордостью кивнул: — Ведущий литературный критик газеты «Налхалла день за днем». А еще я штатный игровой сценарист! Надо было мне предвидеть что-то подобное. Я ж говорил: все Смедри так или иначе привержены искусствам и науке. Просто тут передо мной был тяжелейший случай из всех. Я отвел глаза, говоря себе, что впредь нужно будет получше следить за языком. — Стекляшки битые! – воскликнул Фолсом. – Ну почему люди, как узнают, принимаются вот так себя вести? — О чем ты? – спросил я, старательно притворяясь, будто совершенно не притворяюсь. — Как узнают, что говорят с критиком, тут же беспокоиться начинают, – пожаловался Фолсом. – Неужели не понимают, как трудно их адекватно оценивать, когда они перестают вести себя естественно? — Оценивать? – У меня аж голос сорвался. – Так ты и меня постоянно оцениваешь? |