Книга Мир до начала времен, страница 161 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

Потом вслед за леди Лялей мы спустились вниз, а там уже была куча народа, в том числе и наши педагоги, которые ночевали в каком-то другом месте. Виталина немного пошушукалась с Инной Аркадьевной и, вернувшись, ошарашила нас новостью, что, пока мы спали, наш бывший куратор нарвался окончательно и по полной программе. Когда мы все ушли наверх, местное начальство собрало совещание с участием всех взрослых с обоих самолетов, и там этот недоумок сказал, что не будет становиться частью живущего тут народа и не признает его законов, порядков и обычаев. И тогда с ним случилось то, что и предрекала вчера Маша.

Муж леди Ляли – вон тот улыбающийся чуть лысоватый круглолицый дядька в очках – ответил ему, что в таком случае местное общество ему ничего не должно и ничем ему не обязано. Вожди проголосовали и почти единогласно, при одном воздержавшемся, приговорили изгнать этого типа в лес прямо в его костюме от Бриони и туфлях от Гуччи. Мол, если человек дурак, то туда ему и дорога. И это без вариантов. Приговор окончательный и обжалованию не подлежит. Совет Вождей здесь высшая инстанция, и жаловаться на него можно только Всевышнему, причем лично представ перед его престолом. Потом, когда осужденный расплакался и стал просить его пощадить, муж леди Ляли отложил исполнение приговора на неопределенный срок, а самого Мергенова определил на перевоспитание к местному священнику. Мол, грехи гордыни, фарисейства и неумеренного властолюбия можно излечить только тяжелым трудом, перемежающимся душеспасительными беседами.

Не увидим мы в ближайшее время и Рината Дамирова, потому что его отказались считать педагогом и послали для прохождения начальной подготовки к тем самым русским солдатам, что вчера принимали нас у трапа. Мол, тот, кто не служил в армии и не ходил на охоту, в местном обществе не может считаться мужчиной. И теперь бывший студент вместо того, чтобы командовать и поучать, учится подчиняться и выслушивать наставления от русского унтер-офицера старой закалки. Такие вот тут суровые порядки: с добрыми – по-доброму, а с плохими – по-плохому.

После завтрака, когда нас построили на сортировку и первым делом объявили, что вчера мы, можно сказать, родились заново. Наш прошлый мир, где мы родились и выросли, теперь нам недоступен и остается только в нашей памяти. Но кое-что надо забыть так хорошо, будто этого никогда не было. Нет среди нас теперь детей больших начальников и простых смертных, богатых и бедных, русских и башкир. Все мы теперь равны – и перед местным законом, и между собой, а тот, кто не поймет этой истины, впоследствии об этом жестоко пожалеет. Потом от нас отделили тех, кому не исполнилось четырнадцать, после чего стали вызывать добровольцев. Я сразу вызвалась обучаться на медсестру под руководством очень милой русской женщины. Чем-то мне она напоминает мою маму, только мама у меня мягкая, а внутри Марины Витальевны сидит железный стержень.

Теперь я и еще пять девочек, выбравших своей профессией медицину, живем в маленькой комнате с трехэтажными деревянными кроватями у стен. Впрочем, так тут живет даже самое большое начальство, а прошлой зимой, говорят, было время, когда на одну кровать клали спать по два человека, благо ширина позволяет. Потом летом построили еще дома, но едва местное начальство вздохнуло, что жилищная проблема наконец решена, как прямо на их голову, в буквальном смысле этих слов, упало новое пополнение, которое теперь тоже где-то надо размещать.