Книга Низвержение Зверя, страница 82 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

Перед самым вторжением русских в Италию, когда мой отец уже отстранил от власти Муссолини и в Риме начались беспорядки, я взяла двух младших^[19] детей и как последняя дура на последнем же самолете вылетела в Германию к мужу Филиппу Гессенскому. Мой супруг, помимо того, что уже три года считался официальным главой Гессенского дома и титулярным ландграфом Гессенским, в то же время являлся видным деятелем нацистской партии и обер-президентом (губернатором) провинции Гессен-Нассау. Эту заразу он подхватил, когда после свадьбы жил в нашем доме в Риме (вилла Поликсена) и близко сошелся с Муссолини. Впрочем, я как добрая католичка придерживалась прямо противоположных убеждений, и чтобы не вызывать бесплодных споров, дома мы избегали всяческих разговоров о политике. Правда, это не значило, что последствия этой политики избегли нашей семьи.

На следующий день после того, как я покинула Рим, в Вечный Город уже вступили русские авангарды. Их командование проигнорировало заявления моего отца (короля Виктора-Эммануила III) и главы нового правительства маршала Бадольо о том, что Италия выходит из войны и объявляет нейтралитет. Позже я узнала, что отец и брат, запершись в Квиринальском дворце, попытались оказать русским вооруженное сопротивление и были ими немедленно убиты, а папа Пий вышел к захватчикам Рима во главе процессии своих кардиналов и благословил их, несмотря на то, что ни один из них не был католиком. Слезы обиды за такое предательство Папы, совершенное буквально на трупах моих родных, подступали к моим глазам, хотя, по большому счету, мне было уже все равно. Меня с детьми по прямому указанию Адольфа Гитлера арестовали сразу, едва наш самолет приземлился на аэродроме под Мюнхеном. И почти одновременно с этим был отстранен от своей должности обер-президента мой муж; его поместили под домашний арест, а наших старших сыновей Отто и Генриха мобилизовали в фольксштурм.

Я не знаю, чего Гитлер таким образом хотел добиться, ведь я не состояла ни в каких партиях, не занималась политикой и не составляла заговоров, а моя семья на тот момент не просто утратила в Италии власть, но и была почти уничтожена. Так что в политическом смысле я не представляла из себя ровным счетом ничего. Но меня все равно схватили и заточили в Мюнхенскую тюрьму. Потом мне сказали, что меня бросят на жертвенный алтарь в том случае, если папские суды начнут выносить ближайшим сподвижникам Муссолини смертные приговоры за союз с дьяволом и приводить их в исполнение, сжигая этих людей живьем на кострах. Я была поражена, что такое дикое средневековье снова в ходу и, более того, поощряется большевиками, с которыми Папа вступил в сговор. Меня возмущала жестокость католической церкви, возродившей этот древний варварский обычай. Подумать только: в середине двадцатого века людей снова сжигают живьем за их политические и религиозные воззрения, а простонародье ходит на эти аутодафе как на какие-то цирковые представления!

Мое возмущение длилось ровно до тех пор, пока с ознакомительной целью меня и моих младших детей не отвезли на мистерию в мюнхенский собор Святого Павла, превращенный в сатанинское капище. Делалось это с целью устрашить нас, показав нашу собственную судьбу, ибо все мы – и я, и дети – были предназначены к жертве на этом алтаре, но перед этим наши души следовало погрузить в пучину отчаяния. Это девок из простонародья можно резать на шабашах массово, едва успев выгрузить на железнодорожной станции из товарных вагонов, а особы королевской крови нуждаются в долгой и тщательной подготовке. Мне уже пообещали, что сначала убьют всех моих детей, чтобы я видела их мучения, и только потом жрецы с ножами возьмутся за мое тело. После той поездки я долго плакала и молилась, плакал и маленький Отто, и только Лизхен, которой исполнилось всего три годика, ничего не поняв из увиденного, так и осталась пребывать в блаженном неведении.