Онлайн книга «Канцлер Мальтийского ордена: Вежливые люди императора. Северный Сфинкс. К морю марш вперед!»
|
— Гм, – я немного смутился, подумав, что, оказывается, мне еще плохо знакомы здешние реалии. – Действительно, надо бы встретиться с Гавриилом Романовичем. Государь, не могли бы вы порекомендовать Державину отнестись с пониманием к моим предложениям? — Я отправлю ему записку, – кивнул Павел. – А что, у вас еще помнят этого господина? — Он известен у нас больше как пиит. Помню, как еще в школе учил его «Памятник». Я напряг память и прочитал с детства запомнившиеся мне чеканные строки: Я памятник себе воздвиг чудесный, вечный, Металлов тверже он и выше пирамид; Ни вихрь его, ни гром не сломит быстротечный, И времени полет его не сокрушит. Так! – весь я не умру, но часть меня большая, От тлена убежав, по смерти станет жить, И слава возрастет моя, не увядая, Доколь славянов род вселенна будет чтить. Слух пройдет обо мне от Белых вод до Черных, Где Волга, Дон, Нева, с Рифея льет Урал; Всяк будет помнить то в народах неисчетных, Как из безвестности я тем известен стал… — А ведь здорово сочинил! – воскликнул Павел. – Жаль только, что Гавриил Романович порой бывает не сдержан в своих словах. Но, как известно, нет людей без недостатков. Мы еще немного поговорили с императором об изящной словесности. Как оказалось, Павел неплохо разбирался в поэзии. Потом, вспомнив о неотложных делах, он попрощался со мной. Я отправился в Кордегардию, чтобы рассказать о беседе с царем Василию Васильевичу Патрикееву. * * * 13 (25) мая 1801 года. Луга. Генерал-майор Михайлов Игорь Викторович Мы ехали мимо деревень и сел и скоро добрались до Луги, где нас ждал отдых и ночлег. Мне вспомнились строки «нашего всего» – Александра Сергеевича Пушкина, обессмертившие этот небольшой уездный городок: Есть в России город Луга Петербургского округа; Хуже не было б сего Городишки на примете, Если б не было на свете Новоржева моего. Рассказывали, что Пушкин так нехорошо отозвался о Луге из-за того, что по приезде в город он вышел из кареты и погрузился по колено в местную грязь. Что ж, Александру Сергеевичу, скорее всего, просто не повезло. Город как город, не лучше и не хуже многих. Мы переночевали в нем, а наутро снова отправились в путь. Сегодня моими попутчиками были два немца – Александр Христофорович Бенкендорф и Евгений Вюртембергский. И если первый был «свой немец», изрядно обрусевший, то юный герцог пока еще скверно говорил по-русски, хотя уже более-менее понимал, о чем шел разговор. Так что наша беседа протекала следующим образом: в случае, когда суть сказанного до Евгения доходила с трудом, в разговор включался Бенкендорф, который перетолмачивал все с «великого и могучего» на немецкий. — А вы знаете, Игорь Викторович, – смеясь сказал мне он, – десять лет назад обстоятельства сложились так, что мою семью удалили от двора тогда еще цесаревича Павла Петровича. Мы отправились в Баварию, где меня поместили в пансион в Байрейте. И там меня мои местные сверстники прозвали «русским». Да я и сам себя чувствовал больше русским, чем немцем. Я заставил всех уважать имя своей нации. По субботам мы устраивали в пансионе потасовки между двумя «армиями», причем та, которую я возглавил, тоже стала называться «русской». Моя репутация стала ужасом для уличных проказников, которые каждый раз, когда представлялся случай, нападали на учеников нашего пансиона и были во множестве стычек биты молодежью под моим командованием. Мое тело, покрытое шишками и ранами, являлось гарантией моих подвигов, а телесные наказания, которые я получал за эти акции, только воспаляли мое мужество и прибавляли мне силы. Апогеем моей славы стала дуэль с учеником из Эрлангена, против которого, в возрасте всего тринадцати лет, я дрался на саблях. Все прусские офицеры гарнизона стали на мою сторону и много меня чествовали: на балу я получил щелчок и ответил пощёчиной. Три года происходили эти упражнения, которые укрепили мое здоровье и сформировали мой характер. |