Онлайн книга «Рандеву с «Варягом». Петербургский рубеж. Мир царя Михаила»
|
5 марта (19 февраля) 1904 года, около полудня. Железная дорога Батум – Баку, спецвагон Старший лейтенант Николай Арсеньевич Бесоев Часа через три после отправления поезда из Батума настало время обедать. За столом собрались все. Помимо меня, майора Османова, ротмистра Познанского, пригласили также спецназовцев: сержанта Германа Курбатова, рядового Игоря Палицына и, конечно же, товарища Кобу. Он был крайне удивлен нашим приглашением и тем фактом, что нижние чины садятся за один стол с офицерами, и поначалу долго отказывался, заявляя, что, дескать, он сыт и кушать не хочет. Но потом, унюхав запахи лаваша, чебуреков и прочих деликатесов, которыми снабдили нас в дорогу гостеприимные батумские жандармы, не выдержал и капитулировал. Голод – он, как говорится, не тетка. Перед выходом к столу ребята переодели товарища Кобу, дав вместо тех обносков, что были на нем, новенькую форму без знаков различия, нашего образца. С непривычки пока на нем всё топорщилось. Игорь, который был штатным парикмахером в своем взводе, аккуратно подровнял прическу нашего новичка – результат внушал. Вместо недавнего заключенного бомжеватого вида, перед нами сидел типичный новобранец кавказской национальности. За столом товарищ Коба поначалу чувствовал себя скованно, с подозрением поглядывал на жандармский мундир нашего любезного ротмистра Познанского. На нашу камуфлированную униформу, напротив, он смотрел с явным любопытством. А уж когда я обратился к Мехмеду Ибрагимовичу «товарищ майор», глаза у нашего подопечного полезли на лоб. Когнитивный диссонанс – он и у будущего товарища Сталина тоже когнитивный диссонанс. Лица наших спецназовцев были бесстрастны, Михаил Игнатьевич, напротив, сиял как медный таз, наслаждаясь классической итальянской комедией положений. Чтобы разрядить обстановку, я решил наконец-то первым начать разговор с Кобой, чтобы он не дичился и почувствовал исходящее от нас доброжелательство и желание сотрудничать. — Иосиф Виссарионович, – сказал я, передавая ему лаваш, – а ведь мы могли встретиться с вами, когда ехали в Петербург из Порт-Артура. Вы опередили нас на чуть-чуть, всего на какие-то две недели. Не могли подождать со своим побегом – сразу бы вместе поехали в Питер! — А вы, Николай Арсеньевич, приехали прямо с фронта? – с удивлением спросил меня Сталин. – Вы там воевали, или… – он замялся, – были по жандармским делам? — Жандарм у нас здесь только один – Михаил Игнатьевич, – я кивнул в сторону ротмистра Познанского, – а мы с майором Османовым проходим совсем по другому ведомству, к Корпусу жандармов отношения не имеющему. Мы к вам с товарищами проездом через Питер, прямо из самого Чемульпо. — Я сразу понял, что вы не из жандармов, – ответил Сталин, – да и говор у вас какой-то… Не русский, скажем так… — Так я и есть не русский… Я – осетин. А Мехмед Ибрагимович – так тот вообще турок. Сержант Курбатов – из Боровичей, отец русский, мама из тамошних карел. Рядовой Палицын – мордвин. Михаил Игнатьевич… – обратился я к Познанскому. — Я из дворян Полтавской губернии, но род наш – из Ржечи Посполитой, так что у меня и польской, и литовской, и, говорят, татарской крови хватает, – с легким поклоном включился в разговор ротмистр. |