Книга Вечерний Чарльстон, страница 104 – Александр Харников, Максим Дынин

— Хорошо. Не скажу, что ты меня полностью убедил, но, как говорится, лучше быть в безопасности, чем впоследствии сожалеть^[82]. А про торговлю – они же обещают покупать хлопок и другие культуры дороже?

— Именно так. С наценкой в тридцать процентов к цене хлопка, предлагаемой северянами. То же и с табаком. Да и цены на привозные товары у них будут ниже – и не в ущерб качеству.

— Я в это поверю, когда это увижу^[83]. Но я расскажу все своим соседям, а Джон – плантаторам в Алабаме. Чтобы подождали продавать, пока не увидят, сколько предлагают русские. Тем более что урожая ждать придется до начала сентября…

— У нас до конца того же месяца, сам знаешь. Хотя, конечно, в этом году была ранняя весна, да и лето жаркое, и дождей достаточно, так что есть надежда, что все будет раньше. И у вас, и у нас.

Я не ожидал, что возвращение в родные места пробудит во мне такое чувство ностальгии. Зато новый зять Джона мне очень понравился. Не сразу – его нью-йоркский акцент поначалу резал мне слух. Но, поговорив с ним, я понял, что он действительно радеет за Юг – и что те самые «новые русские» хотят нам помочь, причем относительно бескорыстно. На мой вопрос, как он это объяснит, он ответил:

— Сенатор, поймите, для русских главное – это справедливость. А то, что вам готовят северяне, таковой не является. Причем далеко не все северяне плохие – просто многие верят тому, чем их пичкают газеты, а другие, не умеющие читать – россказням этих первых. А тем более тамошние политики… Кстати, мне очень хотелось бы познакомить вас с одним человеком.

И он отвел меня в их комнату, точнее, комнату Мейбел, и постучался в дверь комнаты прислуги.

Оттуда вышла девушка, при виде которой у меня упало сердце.

Она была точь-в-точь Мейбел и очень похожа на мою маму, которую тоже звали Мейбел. Единственное, у нее была явная примесь черной крови. У меня часто-часто забилось сердце, и я выдавил из себя:

— Внученька?

Та смутилась, но Ник, мой зять, сказал:

— Или я очень ошибаюсь, или она – дочь вашего сына, Альфреда. И зовут ее Агнес.

Я не выдержал и обнял девушку.

— Наконец-то я тебя увидел! Я пытался найти твою маму, но даже не знал, куда она уехала.

Агнес рассказала мне немного про смерть матери, про ее собственную жизнь – причем я видел, что она явно недоговаривает.

— А что ты собираешься делать дальше?

— Мистер и миссис пообещали взять меня с собой в Россию, и, если я хорошо сдам экзамены, смогу там учиться. И еще они помогут мне подготовиться.

Да, я вообще-то против того, чтобы негры получали образование, но не тогда, когда это касается моей внучки. Но на всякий случай я ей сказал:

— Если передумаешь, то не забывай, что у тебя есть дедушка в Миссисипи. Эх, почему твоя мама ко мне тогда не приехала… я бы ей помог.

— Она боялась. Да и денег не хватило.

— Ладно, милая, поговорим с тобой потом. И я тебе помогу, чем смогу.

— Да не обязательно, – улыбнулась она. – Достаточно, что у меня теперь есть дед. А в России я надеюсь сама устроить свою жизнь, как это сделала моя кузина.

— А ничего, что ты… черная?

— Там это не так важно. Ник рассказал мне, что их величайший поэт, Александр Пушкин, был окторуном^[84]. А у меня четверть, и что?

Сегодня, впрочем, она не показывалась на людях – на мой вопрос к Мейбел, почему, та сказала, что Агнес не хочет, чтобы ее видели. Она оставалась в комнате Мейбел и всячески помогала ей, а на праздник смотрела в окно. А там было на что посмотреть.