Книга Ссыльный, страница 4 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Мы двинулись по улице. Точнее, по тому, что когда-то было улицей, а ныне представляло собой полосу жидкой грязи с вкраплениями навоза и гнилой соломы. Ерофеич семенил рядом, не умолкая ни на секунду, и я, слушая его вполуха, оглядывался по сторонам.

Деревня рассматривала меня с не меньшим интересом, чем я — её.

На улицу высыпали все — от мала до велика. Старики и старухи крестились и кланялись, бабы шушукались, прижимая к себе ребятишек. Несколько мужиков стояли поодаль, хмуро и выжидающе поглядывая в мою сторону — от них веяло не столько почтением, сколько настороженностью. Оно и понятно: бог знает, что за барина им прислали, и чего от него ждать. Могут и оброк ввести, и на конюшне выпороть, или вовсе продать всех скопом, вместе с землёй и мертвяками в нагрузку. Хотя, положа руку на сердце, кто бы всё это купил?

А вот девицы — те реагировали иначе. Несколько девок, собравшихся у колодца, хихикали и шептали друг дружке что-то на ухо, то и дело бросая в мою сторону быстрые взгляды и заливаясь румянцем. Одна, черноволосая, с бойкими глазами и статью, которую не могла скрыть даже грубая крестьянская одежда, глянула на меня прямо, дерзко, и тут же, фыркнув, отвернулась.

Я тяжело вздохнул.

На дам у меня, в данный момент, наблюдалось нечто вроде аллергии. Не исключено, что временной, но тем не менее.

— … А тут у нас Прохоровы жили, — не умолкал Ерофеич, указывая на избу с заколоченными окнами. — Дружная семья была, работящая. Но того года летом мертвяк пролез через забор, ночью-то, и… Ну, в общем, нету больше Прохоровых. Пожрал их мертвяк. Земля им пухом.

Он перекрестился и тут же, без перехода, ткнул в следующий двор:

— А тут Лукерья Тимофевна живёт, вдова, шестеро детей, все мал мала меньше. Мужика мертвяк пожрал аккурат на Покров, позапрошлый год. Она с тех пор немного того… — он повертел пальцем у виска. — Но баба справная, работящая. Когда в себе.

— Ерофеич, — прервал его я. — А есть тут кто-нибудь, кого мертвяк не пожрал?

Староста на мгновение задумался. Потом почесал бороду.

— Ну, батюшку нашего, отца Никодима, мертвяк не пожрал, — сообщил он. — Батюшка сам помер, годков восемь назад. От водки. Но мертвяк тут ни при чём, это точно. Хотя, — Ерофеич понизил голос, — ходят слухи, что батюшка-то из могилки встал, да по ночам вокруг церквушки бродит. Но я в это не верю. Батюшка в жизни-то дальше кабака не ходил, а уж после смерти — и подавно не станет.

Я посмотрел на старосту. Староста посмотрел на меня.

— Церковь, стало быть, тоже без священника?

— Давно уж, барин. Нового-то нам не прислали, а сами мы неграмотные, службу отправить не можем. Ну, молимся по-своему, как умеем. Бог-то он не в стенах, он — вот тут, — Ерофеич постучал себя по груди, — и тут, — постучал по лбу. Потом подумал и добавил: — Ну и в стенах тоже. Когда стены целые.

Церквушка, мимо которой мы прошли, целой, мягко говоря, не выглядела. Маленькая, деревянная, с просевшей крышей и покосившимся крестом, она, тем не менее, была единственным строением, вокруг которого не росли сорняки. Кто-то выметал дорожку и подновлял ограду.

— Сколько всего душ в деревне? — спросил я.

Ерофеич принялся загибать пальцы.

— Мужиков, стало быть, ежели считать способных работать… Да десятка полтора наберётся, может. Это ежели Кривого Федота считать, но у него спина не гнётся после того, как ему Гришка хребтину подпортил, так что работник из него — сами понимаете. Баб, девок — поболе будет. Стариков да старух — ну, кто ещё коптит. Ребятишек — ну тоже десятка два будет. Было больше, но…