Книга Ссыльный, страница 15 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Тишина. Кто-то шмыгнул носом. Кто-то уставился себе под ноги.

— Вот вам результат, — продолжил я. — Ночью мертвяки проломили частокол и залезли в деревню. Полчаса хозяйничали — полчаса, не минуту. Сколько народу выскочило помогать?

Пауза.

— Я вам скажу сколько. Я. Ерофеич с вилами. И ещё четыре человека. Остальные — сидели по избам и слушали, как на улице людей жрут.

Мужики переглядывались. Один — тощий, жилистый Степан — скривился и отвернулся, будто ему по лицу дали.

— Архип, — сказал я, вспомнив имя первого покойного, которое утром мне доложил Ерофеич. — Сам, без зова чьего-то выскочил. Побежал корову спасать — чужую, между прочим. Никто не помог. Ни один человек. Его сожрали. — Я помолчал. — Пелагея Ниловна. Жила одна, в крайней избе, у самого частокола. Все знали, что её изба — на самом опасном месте. И что? Кто-нибудь догадался забрать её к себе? Переселить? Нет. Сидела одна. Какой итог? Её тоже сожрали.

— Двое мёртвых, — сказал я. — И оба — потому что каждый был сам по себе.

О Николае, мужике, которого укусили при попытке заделать частокол, я говорить не стал. Во-первых — чтоб не бередить душу бабе его, которая с мокрыми глазами стояла в толпе, во-вторых… Самому тошно было. От взгляда, с каким он на супругу смотрел. От обречённости, с которой он молча развернулся и вышел за ворота. По-хорошему, ему последнюю честь оказать надо было, но он сам выбрал уйти. А поперёк воли пойти рука не поднялась. Не поднаторел я в делах таких — ещё живого человека в спину стрелять, чтоб мертвяком не вернулся.

В толпе кто-то всхлипнул.

— Мертвяку плевать, кто ты, — продолжил я. — Мужик, баба, старик, ребёнок — ему всё едино. Он жрёт всех подряд. И единственное, что может его остановить — это когда люди стоят друг за друга. Не каждый за себя, а все за всех.

Я обвёл взглядом толпу. Лица — серые, усталые, испуганные. Но слушали, и слушали внимательно.

— Ночью, когда мужики, наконец, вылезли и взялись за топоры — мертвяков перебили за четверть часа. Вдесятером, с вилами да кольями. А до этого они полчаса бесчинствовали, потому что каждый сидел в своей избе и надеялся, что пронесёт. Чуете разницу?

Разницу, судя по лицам, чуяли.

— С сегодняшнего дня, — сказал я, — живём иначе. По ночам — караулы. Двое на воротах, двое обходят забор, меняться каждые четыре часа. Увидел мертвяка — бьёшь в набат. Все выскакивают. Не один, не двое — всё. Бабы с детьми — в укрытие, мужики — за оружие.

Помолчал. Дал переварить.

— Тех, кто живёт один, — стариков, вдов, — переселить к соседям. Не спорить, не кочевряжиться. Чтоб ни одна живая душа не оставалась ночью в избе одна. Пелагею Ниловну уже не спасёшь. Но можно сделать так, чтоб больше таких Пелагей не было.

Бабы зашептались. Одна закивала, другая утёрла глаза рукавом.

— Но всё это — полумеры, пока у нас гнилой забор, — сказал я. — Частокол нужно восстановить. Я ночью весь его обошёл. Треть брёвен сгнила насквозь — ткни пальцем и развалится. Удивляюсь, как вы вообще до сих пор живы.

— Так мы б и рады укрепить — нечем! — выкрикнул мужик с жиденькой бородёнкой. Выкрикнул и тут же втянул голову в плечи.

— А лес вам на что? — спросил я. — Или топор в руках держать разучились?

— А в лес идти дурных нема! — подал голос кто-то сзади, из-за спин. — Здесь непокойцы хоть токмо ночью шастают, а там и днём запросто нарвёшься!