Книга Ссыльный, страница 114 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

— Барин, а вы точно один пойдёте? — спросил он. — Может, я с вами? Я лёгкий, не провалюсь.

— Нет, Прошка. Домой езжай. И — запомни: где я, ты не знаешь. Ясно? Коня — на конюшню, напои и накорми. А будут доставать — скажешь, что все вопросы ко мне, как вернусь.

— Ясно, барин, — пацан кивнул и замялся. — А если не вернётесь?

— Вернусь.

— А если…

— Прошка!

— Понял, барин!

Он ткнул Буяна пятками — тот фыркнул, но пошёл, — и через минуту оба скрылись за деревьями. Стук копыт на лесной тропинке быстро стих, и я остался один.

С болота тянуло тухлой водой и гнилой травой. Грудь привычно перехватывал ремень штуцера. На спине — солдатский ранец, с которым ещё в кадетстве хаживал. В нём — Лепажи и терцероль, в промасленную бумагу завёрнутые. Чтоб не потерять и не замочить смертельно, ежели провалюсь. Там же лежала фляга с водой, немного еды, кремень, огниво и та самая фляжечка, что Настасья передала. На бедре — сабля, в руках — слега.

Со стороны плеши подул ветер — холодный, сырой, словно нездешний. Налетел порывом, качнул кочки, погнал по поверхности болота рябь. Небо, ещё полчаса назад бледно-голубое, затянуло серой мутью, и свет стал плоским, тусклым, будто кто-то прикрутил фитиль у лампы. Сразу стало казаться, что уже смеркается, хотя до настоящих сумерек было ещё далеко.

Нехорошее место. Нехорошее, мёртвое, пустое. Даже комаров не слышно, хотя, казалось бы, — Комариная плешь. Видать, и комары тут не задерживались.

Тоскливо стало — хоть волком вой.

Ладно. Хватит себя накручивать. Нечего стоять.

Я перехватил слегу поудобнее — правой рукой за середину, левой ближе к концу — и шагнул с пригорка вниз, к болоту.

Под сапогом чавкнуло.

Первые шагов двадцать дались легко. Земля под ногами была ещё почти твёрдая — мокрая, пружинящая, но меня держала. Слега втыкалась в грунт с коротким чмоканьем, сапоги проваливались по щиколотку, не глубже. Я шёл осторожно, прощупывая каждый шаг, и думал: ничего, дойду. Пара вёрст по кочкам — не бог весть какой марш-бросок.

На тридцатом шаге земля кончилась.

То есть не то чтобы совсем кончилась — она была, но где-то внизу, под слоем жижи, которая сомкнулась вокруг сапога с жадным хлюпаньем и держала крепко, как чья-то ладонь. Я дёрнул ногу — жижа не пускала. Дёрнул сильнее — чавкнуло, сапог вылез, и в лицо мне прилетели бурые брызги, от которых я зажмурился и выругался.

Ну, началось. Дальше — только по кочкам.

Они торчали повсюду — бурые, мохнатые, размером от табурета до небольшого стола. Между ними стояла вода — мутная, рыжая, и глубину определить на глаз было невозможно. Где по колено, а где — поди угадай. Слега в этом деле помогала: тыкаешь впереди, нащупываешь дно. Есть — можно ступать; нет дна — обходи. Или перепрыгивай. Медленно, муторно, но надёжно.

Я прыгнул на ближайшую кочку. Та спружинила, мох заскользил под подошвой, и я едва не полетел носом в воду — удержался за счёт слеги, воткнув её в жижу. Аж сердце ёкнуло. Ладно, спокойнее…

Следующая кочка — шаг. Ещё одна — прыжок. Ещё — шаг. Под сапогами хлюпало, чавкало, булькало. Штуцер на плече мешал, ранец бил по спине… В общем, не самое приятное занятие, вынужден доложить.

Минут через десять я приноровился и поймал неторопливый, осторожный, но ритм. Кочка — слега — прыжок. Кочка — слега — прыжок. Остров впереди не приближался — казалось, торчао на том же месте, сколько ни прыгай. Но я знал, что это обман — на ровной местности расстояние всегда кажется больше, чем есть. Главное — не останавливаться.