Книга Ватажник, страница 38 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

М-да… Чудны дела твои, господи…

Я встал, вышел из часовни и побрёл к дому. На западе догорал закат — красный, тяжёлый и невообразимо красивый. Деревня затихала. Где-то мычала корова, где-то стучал топор, приятно тянуло дымком…

Постояв минуту и полюбовавшись природным явлением, я вздохнул и отправился спать. Завтра. Всё завтра. Утро вечера, как обычно, мудренее.

А сейчас — спать.

Встал я ни свет ни заря, когда солнце ещё только выбиралось из-за леса и косые лучи тянулись по деревне, нащупывая крыши и заборы. По привычке сбежал к колодцу, облился, и, ухая от холода, вернулся в дом.

Умничка Глафира, увидев, что барин уже встал, крикнула мне в спину, что завтрак будет готов «сей момент». Я поблагодарил, переоделся и отправился в кабинет.

Усевшись за стол, я попытался прикинуть, за что хвататься в первую очередь. Дел в деревне хватало, а рук — не очень, и похоже было на то, что снова придётся впрягаться самому. Вот только у меня ещё от предыдущих трудовых подвигов мышцы гудели, а последовавшая бойня с ордой совсем не способствовала отдыху. В общем, от работы я не отлынивал, но, хотя бы сегодня предпочитал выбрать её для себя сам. Чтобы она была, по крайней мере, интересной.

От размышлений меня отвлекла Глафира, внёсшая завтрак. И конечно же, большую кружку ароматного цикория. Втянув воздух носом, я улыбнулся и мысленно выругался. Дожил. Суррогату радуюсь. Ну, ничего. Вот заберу премию церковную — обязательно кофию куплю. Правда, придётся учить Глафиру его варить, но она у нас девица хваткая, справится.

Подкрепившийся и повеселевший, я прицепил к поясу саблю и отправился в деревню. Пора было ставить мужикам задачи на день.

* * *

Кузня жила своей жизнью, и жизнь эта начиналась рано.

Ещё с улицы я услышал стук молотка, звяканье металла о металл и негромкое бормотание, в котором я уже научился различать признаки вдохновения Кузьмы. Если молчит — значит, делает работу нужную, но ему не шибко интересную. А когда вот так бормочет — значит, «собретает». В такие минуты лучше ему не мешать, но мне позарез нужно было с ним пообщаться.

Я толкнул дверь и вошёл. В кузне, как всегда, царил творческий хаос, от которого у любого унтер-офицера непременно случился бы удар.

Обрезки металла, проволока, какие-то пружины и шестерёнки, напильники разных калибров, молоточки от крохотного, едва ли не ювелирного, до здоровенной кувалды, которой быка свалить можно, — и всё это вперемешку, на верстаке, на полу и даже на подоконнике. Видимо, порядок нашему гению был чужд даже среди инструмента.

Сам Кузьма сидел за верстаком и сосредоточенно ковырялся в какой-то железяке. При моём появлении он вздрогнул, поправил очки на бечёвке и быстро накинул тряпку на плод своих трудов.

— Доброе утро, — сказал я, оглядывая бардак в кузне. — Что мастеришь?

— Пока не покажу, барин, — Кузьма мотнул головой. — И не просите! Ещё проверять надо. Может, и не выйдет ничего…

— А может, и выйдет?

— Может, и выйдет, — он ухмыльнулся, и конопатое лицо его озарилось тем особенным выражением, какое бывает у людей, одержимых идеей. — Но пока не покажу, простите. Рано ещё.

— Ну ладно, пусть так, — я не стал давить, потому что знал: Кузьму торопить — только дело портить.

Покажет, когда доведёт до ума. И наверняка это будет что-нибудь такое, от чего у меня волосы дыбом встанут. Как с Дурой вышло или с катапультой для горшков. Мальчишке семнадцать лет, а он уже изобрёл больше полезного, чем иной петербургский академик за всю жизнь… Нет, торопить «собретателя» я не стану. Ни в коем случае.