Книга Ватажник, страница 113 – Юрий Уленгов, Алекс Хай

Я подошёл, не говоря ни слова, достал из сапога мизерикордию и показал ему.

Служка несколько мгновений просто смотрел на клинок, будто не вполне веря собственным глазам, потом перевёл взгляд на моё лицо. Дежурная улыбка слетела с него мгновенно.

Он переменился в лице так быстро, что я невольно подивился — глаза расширились, кадык дёрнулся, и благодушно-сонный вид слетел с него, словно кто-то дёрнул парня за шиворот.

— Подождите здесь, — произнёс он, и голос у него тоже изменился — стал тише и одновременно твёрже. — Я сейчас вернусь.

Он почти бегом скрылся за неприметной дверцей сбоку от алтаря, и я остался один в гулкой пустой церкви, разглядывая лики на потемневших образах и размышляя, правильно ли я поступаю, или не очень…

Где-то за алтарём приглушённо хлопнула дверь, потом другая, послышались торопливые шаги, чей-то тихий голос — слов было не разобрать, но интонация выдавала спешку. Я терпеливо ждал, разглядывая закопчённые лики святых, и думал о том, что, должно быть, не каждый день к местному служке является посетитель с подобным знаком за пазухой.

Служка вернулся быстро, минуты через три, и теперь в его глазах читалось нечто похожее на робость пополам с любопытством.

— Отец Никифор примет вас сейчас же, — сказал он. — Прошу за мной.

Мы прошли через боковую дверцу, по узкому коридору, мимо нескольких келий с закрытыми дверями, и я по пути отмечал фигуры монахов, попадавшихся навстречу.

Иконы, свечи в нишах, запах ладана и сырого камня — всё было привычным, ничем не отличающимся от любой другой обители, какие мне доводилось видеть. Да и монахи, пожалуй, тоже.

Один, проходя мимо, кивнул служке коротко, по-военному, и я машинально отметил разворот плеч, тяжёлую поступь и цепкий взгляд, скользнувший по мне. Второй стоял у одной из дверей, подобно часовому — спиной к стене, лицом к проходу, готовый сорваться с места в любое мгновение.

Третий, мелькнувший в глубине коридора, нёс что-то завёрнутое в холстину — по форме и весу это вполне могла быть сабля, а не богослужебная утварь. Ничего нового, в сущности. Я уже видел такую породу людей у Евстахия — там тоже под рясами скрывались плечи, привыкшие не к веригам, а к доспехам.

Служка остановился у одной из дверей, постучал, и изнутри тут же раздался короткий, ровный голос:

— Войдите.

Парень распахнул дверь, отступил в сторону, пропуская меня, и тихо притворил её за моей спиной, оставшись снаружи.

Келья оказалась небольшой, но обставленной с неожиданной для такого помещения основательностью — крепкий стол, два кресла, полка с книгами в потёртых кожаных переплётах, на стене — образ, перед которым теплилась лампадка.

Ни единой лишней вещи, ни намёка на тот уют, что обычно заводят люди, проводящие в одном месте годы, — комната выглядела так, будто её хозяин в любой момент готов был собраться и уехать, не оставив после себя ничего, что выдало бы его присутствие.

За столом сидел человек, и первое, что я подумал, взглянув на него, — что он являл собой полную противоположность отцу Евстахию.

Отец Никифор оказался высоким, статным, крепким мужчиной — пожалуй, моложавым для священника, лет сорока на вид, не больше, — с окладистой русой бородой и широкими плечами. Лежавшие на столе руки — крупные, с заметно набитыми костяшками.