Книга Год 1994-й. Крах Гегемона, страница 72 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

— Так и есть, — сказал я. — Торговцы Родиной мне даже еще более омерзительны, чем чистые карьеристы, рвущиеся к власти ради самой власти. Те хоть понимают ценность страны, которую намерены захватить в свое владение, а также то, что без этого актива они для своих западных партнеров моментально превратятся в пустое место. И так тоже было в не столь уж далеком будущем, когда бежавшие из страны от гнева ее правосудия былые некоронованные властители вдруг понимали, что в Лондоне (вот где им медом намазано), Париже или Брюсселе они люди даже не второго, а третьего сорта. Когда жить в стране этой публике стало неуютно, побежала она из нее толпами. Некоторые сгинули сразу, другие поначалу неплохо устроились на сжиженные миллиарды, но потом, когда местным хозяевам жизни захотелось кушать, про них вспомнили и полностью обезжирили. Не помогла даже принадлежность к вечно гонимой нации, ибо для западных аборигенов по происхождению они в первую очередь были русскими.

— А вы тоже не любите евреев? — осторожно спросил главный либерал-демократ.

— Вопрос поставлен некорректно, — парировал я. — Нет для меня ни эллина, ни иудея. А вот персонажей, считающих себя представителями богоизбранного народа, расы господ или исключительной нации, и на этом основании выписавших себе карт-бланш на любые мерзости, подлости и жестокости, я ненавижу всем своим существом и стараюсь сделать, чтобы не было их нигде и никак. Ни один человек при рождении не имел возможность выбрать национальность и родителей, зато у каждого был свободныйвыбор, вырасти хорошим человеком или полным мерзавцем. И не надо говорить о терроре среды. Среда на всех одна, а вот люди в ней получаются разные до противоположности.

— Да, — согласился Жирик, — все так. И подобно тому как это происходит в канализации, дерьмо всегда всплывает на самый верх и беспрепятственно воняет. Наша Госдума — как раз образчик такого безумного и бездумного словоговорения. Мы самый независимый от власти парламент в мире, потому что от нас воистину ничего не зависит.

— Любой парламент, — сказал я, — может быть либо инструментом безоговорочного подтверждения коронных решений, либо источником деструктивной политики. Третьего не дано. Четыреста пятьдесят депутатов, какими бы хорошими людьми они ни были, не в состоянии единогласно договориться даже о времени обеденного перерыва, а не то что выработать согласованное политическое решение. Парламент, в котором есть большинство, желательно конституционное, является значительно более управляемым механизмом, но это не гарантирует от того, что он даже при самых лучших намерениях будет принимать точные и взвешенные решения. Выражение «заставь дурака Богу молиться, он и лоб расшибет», на данный случай натягиваются как перчатка на руку. Законы будут приниматься в общем правильные, но с такими перегибами, что от них взвоет вся страна. Ведь, как сказал мне гражданин Ульянов-Ленин, из восемнадцатого года, наиболее радикальные решения казались им самыми революционными, то есть самыми верными, и только заполыхавшие повсюду народные восстания остановили этот вал безумного марксистского декретотворчества. У вас народ за винтари и наганы пока хвататься не будет, но все равно при попытке привести дурацкие законы в действие неизбежно вскипят протестные настроения такой силы, что при некоторых дополнительных обстоятельствах не устоять и самой стране. А потому плоды такого законотворчества так и останутся мертворожденными, так как господам министрам и чиновникам тоже иногда бывает страшно глянуть в бездну бушующих народных толп. И другие законы, принятые из популистских побуждений в ходе борьбы за все хорошее против всего плохого, но не обеспеченные промышленной мощью государства и финансовыми возможностями бюджета, тоже останутся втуне, как раз по последней причине. И зачем тогда нужен этот парламент, если он не способен обеспечить непрерывное поступательное развитие страны, а горазд только на эдакие кунштюки?