Книга Храм Вечного Огня, страница 56 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

Но я не смогла. Не выдержала испытания любовью стареющей женщины с нерастраченным девством к молодому смазливому красавчику – и в результате я, забеременевшая, бежала вместе с ним из ставшего мне родным храма. В тот день я снова умерла, потеряв все, что имела, и возродилась несколько месяцев спустя в виде поломойки в храме Вечного огня. Рождение дочери, унаследовавшей мои способности, чуть приподняло мой статус, но все равно он оставался таким низким, что ничтожнее меня были только рабы, чистящие нужники, и выбрасывающие в выгребные ямы разную падаль.

Я уже думала, что это положение у меня навсегда, до самой моей смерти, как тут в храм Вечного Огня нагрянул капитан Серегин со своей командой и перевернул тут все вверх дном. И снова, как это уже много раз бывало, первые стали последними, а последние первыми. Конечно, то место, какое я занимаю в отряде, не идет ни в какое сравнение с тем, каким оно было во второй, а тем более в первой жизни, но все равно, быть равной среди равных среди людей, которых никто не обвинит в слабости и неуспешности – это совсем не то, что быть храмовой поломойкой, то есть существом, об которое каждый по определению норовит вытереть ноги.

Но все равно я каждую минуту боюсь, что меня спросят: «Кто вы, госпожа Анастасия?» – а Анна Сергеевна посмотрит на меня своим пронизывающим взглядом, и тогда я должна буду или рассказать им все как есть или покинуть их команду, потому что я уже знаю, что капитан Серегин абсолютно не терпит лжи – ни в каком виде. А правду я им говорить просто боюсь, потому что если по какому-то странному стечению обстоятельств для меня прошло не более десяти лет, то в том мире, откуда родом и я, и Серегин с Анной Сергеевной и всей их командой, минуло уже почти сто. Там я должна была уже умереть и рассыпаться в прах, и я боюсь, что если я признаюсь в принадлежности к тому миру, то он предъявит на меня свои права – и тогда я обязательно погибну, как чуть не погибла в подвале того дома в Екатеринбурге.

Я и хочу сказать правду – и боюсь это сделать, потому что чем больше я узнаю об истории того мира после гибели моих родных и моего собственного исчезновения, тем больше мне хочется кричать от ужаса. Не хотели мы такой судьбы ни себе, ни стране – и будь даже все мы прокляты, все равно это наказание окажется совсем недостаточным по сравнению с теми бедствиями, какие наша семья принесла России. Каждый раз, когда я вижу Серегина, то хочу заговорить с ним, но каждый раз сгораю со стыда и не смею даже открыть перед ним рот. Единственно, что мне остается, это прийти на исповедь к отцу Александру и исповедаться ему, излив перед ним свою бессмертную душу, которая никак не дает умереть моему бренному телу.

— Грешна я, отче, – скажу я ему, – грешна, грешна, грешна, и за грехи мои платят те, кто никоим образом в них не повинен. Назначь мне епитимью, соразмерную тяжести моих грехов – и если я ее выдержу, то скажу тебе спасибо, а если нет, то сойду в ад уже успокоившейся, и оттого почти счастливой.

Забывшись этой молитвой израненной души, я как-то совсем не заметила приближения того, о ком сейчас были все мои мысли. Не успела я даже испугаться, а отец Александр уже стоял передо мной.

— Ты чем-то обеспокоена, дочь моя? – участливо спросил он у меня, меланхолично перебирая бусины своих настоящих самшитовых четок.