Книга Прибежище богов, страница 76 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

Желая разобраться в происходящем, я заглянула в ее сознание и ужаснулась царящей в нем каше. Ужас, просто ужас! И как ставить на место эти мозги – понятия не имею. Даже сомневаюсь, что это вообще возможно. Но я все равно сделаю все, чтобы эта девушка стала полноценным человеком – я и отец Александр.

Наших местных подопечных эта напыщенная «фройляйн», гордящаяся своей чистокровностью, считает просто рабами, или даже двуногими животными, а помощь со стороны Афины-Минервы, Афродиты-Венеры и Лилии – последствиями насилия и шантажа с нашей стороны. И вообще, просто удивительно, как этой Гретхен удается связно мыслить при таком количестве воспринятых с самого детства гнусных человеконенавистнических штампов и извращенных понятий.

Лечить, однозначно лечить, но вот как – это вопрос. Лилию (если она еще согласится работать с тевтонкой), та к себе наверняка не подпустит, и не будет относиться к ней с доверием, а ведь именно доверие является необходимым условием для лечения. Я могу сканировать память и читать эмоции, но менять чужое сознание – это далеко не мое призвание. А если бы и могла, то я представляю себе, как легко все запороть одним неловким движением, оставив человека тупым слюнявым идиотом. К тому же в базовых этических установках этой личности надо менять абсолютно все. Это примерно как при помощи хирургической операции превратить кошку в собаку. Нет, я не справлюсь, хотя, быть может, надежда и есть. Сперва надо доложить обо всем капитану Серегину и посоветоваться с отцом Александром и богиней Афиной-Минервой. Как говорят – одна голова хорошо, а четыре все же лучше.

Наскоро успокоив Гретхен и сказав, что я немедленно доложу о ней самому высокому начальству, которое и сможет принять решение, я отправила ее обратно в обоз, а сама отправилась на поиски капитана Серегина. Кстати, надо будет выдать ей ткани из нашего запаса и иголку с ниткой. Пусть сошьет себе что-нибудь европейское, если, конечно, она обучена шитью, а то домотканый хитон, который она не умеет носить, выглядит на ней чистым издевательством, превращая красивую в общем-то девушку в жалкое и нелепое пугало.

Но первым, на кого я наткнулась, был вовсе не Серегин. На пригорке, у дерева, чуть в стороне от обозов, склонившись над плошкой с водой, в позе турецкого султана сидел некто. Этот человек, оголившись по пояс, брился. При этом он блаженно жмурился, мурлыкая какой-то водевильный мотив. Он, не замечая меня, и, очевидно, будучи погружен в какие-то сладкие грезы, густо намыливал подбородок белой пеной, а затем, глядя в маленькое, подвешенное к дереву, зеркальце, осторожно, но уверенно водил по лицу бритвой. И такое довольство и благодушие исходили от этого человека, что я не сразу узнала его. И лишь нелепая прическа в совокупности с худой, длинной и белой, не тронутой загаром спиной, подсказали мне, что этот счастливейший, издающий нежные трели мужчина – наш непутевый Антон Витальевич… Ей-Богу, было сплошным удовольствием наблюдать за ним, так что я даже решила здесь немного задержаться. А он, не замечая не только меня, а вообще ничего вокруг, вдохновенно напевал, при этом уверенно орудуя бритвой (которую, наверное, одолжил или подарил ему кто-то из спецназовцев). Эта картина была столь милой и трогательной, что я уже хотела незаметно удалиться, чтобы не мешать человеку переживать момент истинного счастья. Но тут он, видимо, почувствовал, что кто-то находится за его спиной, и оглянулся. При виде меня его настороженность тут же улетучилась, он разулыбался сквозь клочья мыльной бороды.