Книга За точкой невозврата. Вечер Победы, страница 71 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

Нет, решила я, чтобы выдумать такой ход, нужно изощренное мышление, совсем не свойственное нашим местным людям, в основном грубым и прямолинейным. «Марсиане», и только они, годились на роль авторов этой хитрой комбинации, ведь, будучи частным лицом, Эрвин мог продолжать свою прежнюю войну с англичанами, угощая тех пинками и затрещинами, а господин Сталин при этом оставался в стороне и мог участливо осведомляться у Британского Борова, не слишком ли сильно того бьют.

Чуть позже, уже из Каира, Эрвин прислал мне письмо, в котором подтвердил все мои догадки. Его и в самом деле наняли делать англичанам больно, очень больно, и очень-очень больно. Потеря Суэцкого канала, кстати, проходила по самой высокой категории. Еще Эрвин написал мне о своих сожалениях, о том, что сейчас и в самом деле не семнадцатый век: распродал бы он тогда пленных англичан на Каирском базаре оптом и в розницу, ибо лучшей судьбы они просто не заслуживают. Он у меня такой, хозяйственный, и в любое дело своей корпорации вникает лично.

Тем временем в Германии началась так называемая «денацификация», но нашей семьи она не коснулась, ибо Эрвин, как добрый католик, никогда не делил своих сослуживцев и просто случайных людей на эллинов и иудеев. А в остальном жизнь относительно прошлых времен почти не изменилась… только фюрером Германии теперь работал Кремлевский Горец.

С тех пор, как Эрвин стал кондотьером Сталина, я все ждала каких-то перемен в своей собственной жизни. Но ничего особо не менялось. С некоторых пор меня стало преследовать чувство, что о нас словно бы забыли. В то время, как в мире происходило что-то невероятное, удивительное и невозможное, мы продолжали существовать почти так же, как и до этого всего. У нас было все: стабильность, безопасность, обеспеченность. Казалось бы – живи и радуйся. Но какая-то досада зрела в моей душе… Мне хотелось, чтобы Эрвин приехал к нам – рассказать о своей жизни и повидаться с сыном, а еще лучше было бы самой отправиться туда, где он творил свои чудеса, чтобы взглянуть на них хотя бы одним глазком. Я очень хотела увидеть покровительствующих моему мужу «марсиан» – и неважно, что они оказались всего лишь обычными русскими, хоть и из двадцать первого века.

Я, конечно, читала наши немецкие газеты, чтобы быть в курсе событий, но не могла заниматься этим долго – голова буквально шла кругом. И тогда я выходила в сад подышать свежим воздухом или садилась за вязание. Но это уже не приносило мне спокойствия, как раньше. Молитва тоже плохо помогала.

Радовало то, что Манфред рос покладистым и спокойным мальчиком. Он хорошо учился, много читал, увлекался моделированием, много времени посвящал спорту. И я не уставала благодарить Господа за то, что у меня такой хороший сын. Кроме того, он становился все больше похожим на отца… И мне было горько оттого, что отца своего он практически не видит.

Когда Эрвин прислал свое первое письмо (уже в качестве хозяина частной военной корпорации), в ответном послании я решилась спросить у него, нельзя ли и нам с Манфредом нам быть с ним. В следующем письме, отправленном через месяц из порта Тартус, он написал, что еще не время. «Когда же это время наступит?», – спросила я в ответном послании. «Будем надеяться, что однажды наступит», – уклончиво ответил он в письме, отправленном из сирийского города Алеппо. И я продолжала надеяться.