Книга За точкой невозврата. Вечер Победы, страница 118 – Александр Борисович Михайловский, Юлия Викторовна Маркова

Он ушел, а я осталась наедине со своими размышлениями.

Странные чувства обуревали меня. С одной стороны, это было облегчение, что мне не придется больше напрягать все свои силы, чтобы сделать нашу Германию величайшим государством в Европе. Я и вправду была «мамочкой» для своей страны, воспринимая ее как любимого и единственного ребенка, стараясь, чтобы он был упитанным и всегда довольным. Потому что он – лучший по сравнению с остальными.

И у меня все получалось. При этом меня крайне редко посещали сомнения в правильности выбранной стратегии, ведь она наилучшим образом подходила для условий жизни в мирной и спокойной Европе. И даже когда небо на восточной части горизонта стало хмуриться, предвещая приближение грозы, я все равно продолжала действовать по прежнему плану. Вот победим Россию, разделим ее богатства – и заживем на широкую ногу, как никогда еще не жила германская нация, самой судьбой зажатая в центре Европы.

Но Россия побеждаться не пожелала. Сначала она уперлась, поднатужилась, а потом так споро принялась махать кулаками, что все увидели, как с путинского государства буквально на глазах облезает либеральная шелуха, открывая прежнюю, сильную, воинственную и очень злую Империю – ту самую, которая Третий Рим. Когда санитарный кордон, выстроенный американцами из восточноевропейских стран, сгорел как пук сухой соломы на ветру, мне стало по-настоящему страшно. Следующей в Вашингтоне намеревались бросить в огонь именно Германию. Но тут Вольдемар, который тоже по-своему любит нашу страну, нашел из этой ситуации нестандартный выход и задал мне свой любимый вопрос: «По-хорошему или по-плохому?». Я согласилась «по-хорошему»…

Теперь все выглядело так, словно пришли из опеки и решили, что я неправильно воспитываю своего ребенка: что он слишком избалован и слишком перекормлен. И его у меня забрали… Не придется мне больше ублажать его и нянчить, что отнимало довольно много сил. Синдром «мамочки» еще не отпустил меня, а потому я все равно беспокоюсь о Германии и немцах, несмотря на то, что с сегодняшнего дня о них заботятся совсем другие люди.

Но, с другой, стороны, мое дитя попало совсем не в чужие руки… Его новые опекуны – наши близкие родственники, считающие, что имеют полное право прививать моему детищу собственные ценности. Они суровые люди, и намерены дать моему ребенку соответствующее воспитание, необходимое для жизни в таком же суровом мире. И хоть я совершенно не представляю, как им удастся все это осуществить, не сомневаюсь, что в конечном итоге все у них получится. Конечно, поначалу мое пухлое дитя будет страдать… Но оно быстро адаптируется. И даже, возможно, перемены ему понравятся. Ведь его воспитателем будет не какой-нибудь либеральный профессор музыки, а сам фельдмаршал Эрвин Роммель! Уж этот человек быстро добьется того, что все достигнутое нами в плане демократии, зеленой энергетики, толерантности и прав различных меньшинств пойдет прахом.

Но какой будет теперь новая Германия? Я не могу себе этого представить. Ведь на протяжении многих лет образ будущего нашей страны рисовался мне так отчетливо, что я уверовала в него. Никакие другие варианты даже не могли прийти мне в голову. Впрочем, не могу сказать, что я никогда не испытывала сомнений в правильности выбранного курса. Но в любом случае мы не могли решать самостоятельно свою судьбу. К нашему ошейнику был намертво припаян длинный поводок. Да, у нас была некоторая свобода действий – но лишь та, которую нам определили США. Бегать на этом поводке можно было свободно, но в пределах видимости. Это и был наш так называемый «суверенитет», и суть этого термина была одинакова для всех стран западной Европы.