Книга Из глубин, страница 209 – Вера Камша

— Это яд? – взвизгивает кто-то, кажется, Ванаг. – Яд?

— Яд, – подтверждает Спрут. – Мориски пользуются цветами понсоньи при бальзамировании. Запах держится несколько дней.

— Выходите, – бросает сюзерен. – Быстрее!

— Мой король, – конечно же, это Ричард, – я не уйду раньше вас.

— Уйдешь, это приказ!

Первым на лестнице оказался, само собой, Кавендиш, кто был вторым, Робер не заметил. Голова кружилась, волосы трепал горький ветер, били в землю рогатые молнии, и несся, несся к черной башне золотой осенний жеребец.

— Робер! – Альдо? Чего ему надо? – Идем, все уже наверху.

— Как скажешь, – кивнул Иноходец, поднимая глаза. Синеглазая путница исчезла. На потолке проступали темные пятна, напоминавшие грубо намалеванную пегую лошадь.

— Закатные твари! – сюзерен обо что-то споткнулся и отбросил помеху с дороги. Глухо звякнуло, Робер зачем-то обернулся. На потускневшем мраморе валялась ржавая подкова.

399 год К.С. 11-й день Осенних Молний

1

— Жить можно только в море, – объявил Ротгер Вальдес и поправил шляпу. – Воистину моим полупредкам есть за что ненавидеть дриксов.

Вдоволь нарыскавшаяся по заливу «Астэра» возвращалась в Хексберг. За кормой бушевал закат. Солнце наполовину ушло за горизонт, зато оставшаяся половина разрослась чуть ли не вдвое. Тревожный багряный свет превращал колышущуюся воду то ли в вино, то ли в кровь.

– «Помянешь ли брата на заре кровавой…» – неожиданно пробормотал Луиджи, не в силах оторваться от раскаленного горизонта.

— Есть такая песня, – кивнул Вальдес. – Будь я в бо́льшей степени марикьяре, а еще лучше – кэналлийцем, я бы ее пел. Если бы у меня был слух.

На закате нельзя загадывать о будущем, на закате нельзя никому верить, в закат нельзя смотреть. Раньше это казалось Луиджи глупостью, но умирающее солнце заливает душу кровью…

— Ротгер, – уходящий в море алый диск одновременно тянул к себе и отталкивал, – почему на талигойском флоте столько марикьяре?

— Они рождаются моряками, причем драчливыми, – охотно объяснил вице-адмирал, – куда еще их девать? Да и дрикс среди марикьяре как корова в табуне. Не затесаться, приходится издали глядеть. Ты не представляешь, сколько здесь рыбаков и торговцев осенью крутилось. Один аж в военную гавань с дыркой в борту заполз. Кэцхен^[40] его, видите ли, трепанула, морду гусиную… Много чести!

— Значит, мои офицеры по кабакам не зря болтаются, – попытался улыбнуться Джильди. – Варотти – тот уже сам поверил, что видел Альмейду на Марикьяре.

— Вот и молодец, – одобрил Вальдес, его лицо стало вдохновенным. – Ты только представь. Вот негоциант, добрый, славный человек, возвращается в Метхенберг, целует жену и двух румяных детишек, мальчика и девочку. Возможно, даже близнецов… Он надевает новые башмаки, преклоняет колени перед Создателем и отправляется к господину адмиралу цур зее. А возможно, к господину вице-адмиралу Бермессеру или господину генералу Хохвенде. Доброго негоцианта проводят в кабинет, и он, волнуясь, пересказывает слова своего фельпского собутыльника. Альмейда зимует на Марикьяре, в Хексберг только Бешеный, то есть я, но эскадра будет драться.

Гарнизон будет драться. Горожане и те будут драться. Мы понимаем, как тяжело нам придется, но мы не отдадим родной земли, то есть воды, даже если придется в нее лечь. Пусть нас мало, но мы не отступим!