Книга Шар судеб, страница 423 – Вера Камша

— Альдо говорил то же самое, но про себя… Про Ракана и эориев.

— Альдо говорил, Кабитэла делает.

— В Доре погибли не только Морен с Дейерсом.

— В Доре погибли те, кто прельстился подачкой зачумленного. Я не говорю, что Кабитэла милосердна, я даже не говорю, что она справедлива, но мы здесь, и мы должны принять ее волю как данность.

400 год К.С. 14-й день Весенних Молний

Мамины глаза лучились нежностью и лукавством. Такой она бывала, когда приносила подарки, радовавшие ее больше тех, кому они предназначались. Боясь спугнуть эту радость, маленький Руппи мужественно жевал приторный липкий инжир, а выросши, носил шитые серебром камзолы и усыпанные бриллиантиками кинжальчики, годившиеся разве что для разделки персиков. Спасла бабушка, объявившая, что «брат кесаря» должен быть воином и моряком, а не карамельным принцем. Руперт избавился от ненавистных блесток, но покатившиеся по маминым щекам слезы не забыл, даже окунувшись с головой во флотскую жизнь. То есть, конечно, забыл, но стоило очутиться в Фельсенбурге, и воспоминания вернулись, а с ними – страх огорчить или напугать. Зато все чаще вскипающее раздражение было чем-то новым и не сказать чтобы приятным.

— Тебе пишут, милый. Угадай, кто?

Не Олаф, иначе б она не улыбалась. Мама не любит Ледяного и боится, хоть и не так сильно, как едва не укравшего отца Бруно. Обрадовавшие ее письма не придут ни с моря, ни с границы, ни тем более из Талига, да Арно и не станет писать в Дриксен. А Бешеный… Бешеный вообще писать не будет. Никому.

— Ну? Угадал? – Ямочки на щеках, солнечные локоны, а в них – синие соловьиные колокольчики. Уже расцвели…

— Нет, мама, не угадал. – Кто-то из родственников. Из тех, кто не выманит драгоценного сына из замка.

— Не отдам, пока не подумаешь. Ну же! – Мама нетерпеливо топнула белой туфелькой. Вокруг белокурой головки вспыхнул солнечный ореол. – Иволга! Чудо какое…

— К нам кто-то приезжает? – вмешалась Агата. – Папа? Когда?!

— Ох… Не знаю, милая… Наш славный рыцарь все еще занят, но мы его скоро увидим, и не только его. Мы все будем вместе в это лето, как и должно любящим сердечкам.

— А как же?.. – Сестра даже отложила шитье. – Бабушка обещала нас взять в Эйнрехт! Она… она передумала?

— У мамочки Элизы много-много дел, но, милые, разве вам плохо среди наших рощ? Тем более к вам вернулся братик. Неужели вы готовы его покинуть?

Девчонки покраснели и потупились. Им отчаянно хотелось в столицу, особенно глядя на платья Гудрун, а поездка откладывалась. Из-за вернувшегося братика.

Бабушка велела ждать, и Руперт был с ней согласен – он появится в Эйнрехте в день суда, чтоб ни одна ворона не каркнула, что Олаф повлиял на показания Фельсенбурга. Любопытно, можно ли в подобном обвинить Гудрун, хотя это не по-рыцарски, да принцесса больше ни на чем и не настаивает. То ли поняла, что родич не станет врать, то ли избегает заводить разговор при свидетелях, хотя кто-кто, а дочь кесаря может настоять и на приватной беседе.

— Госпожа, – старший садовник с благоговением смотрел на свою герцогиню, – что прикажете срезать для ваз в столовой: тюльпаны или ранние ирисы?

— Ирисы… Конечно же ирисы! «Снежный сон» и, наверное, «Танец»… Или он еще не расцвел?