Книга Шар судеб, страница 129 – Вера Камша

— Да, господин супрем.

Ровный равнодушный голос был неприятен именно своим равнодушием. Ричард предпочел бы, чтоб на него обрушился поток жалоб, тогда бы он вызвал коменданта и велел разобраться. Это убило бы время и сняло все вопросы, но Фердинанд молчал, как какой-то сундук.

— У вас есть Эсператия?

— Я – олларианец, господин супрем.

— Возможно, вы хотите кого-нибудь видеть?

— Нет, господин супрем.

— Даже кардинала Левия?

— Я – олларианец, господин супрем.

— Можете не обращаться ко мне всякий раз по должности.

— Благодарю, господин супрем.

Святой Алан, это не только не человек, это какая-то рыба! Говорящая рыба в камзоле, которая вот-вот станет причиной войны.

— Может быть, вы желаете кому-нибудь написать?

— Нет.

— У вас есть перо и чернильница?

— Да.

Такая беседа доведет до исступления даже бергера. Под пустым взглядом Фердинанда Ричард осмотрел письменный стол, каминную полку, кровать с вытертым бархатным пологом, толстую книгу у изголовья – родную сестру той, которой Дикон убил крысу. Шрам на руке остался до сих пор, но могло быть и хуже, отвратительная голохвостая тварь была не из трусливых. В отличие от расплывшегося глупого человека, из-за которого лилась кровь. Крысы разносят чуму, Фердинанд – войну.

— Вы можете способствовать предотвращению кровопролития, – резко бросил юноша. – Потребуйте от упрямцев сложить оружие, подтвердите, что Карл Оллар не является вашим сыном, и дайте свободу… вашей супруге.

— Я не могу ничего требовать от тех, кто верен Талигу. Я отрекся, – промычал бывший король, делая попытку вернуться к чтению. Это уже походило на оскорбление. Походило бы, если бы Оллар мог оскорбить Окделла.

— Закройте книгу, – все еще сдерживаясь, велел Дикон. – Вы не лавочник в своей спальне. Вы – узник, и перед вами супрем Талигойи. Талига больше нет. Олларам был отпущен один круг. Он истек. Вам все ясно?

Фердинанд поднял дряблое лицо. Так он был еще уродливей.

— Нет короля Талига. – Маленькие свиные глазки глядели прямо. – Талиг есть. И будет.

— Кто бы говорил! – Супрем не должен кричать, но сдержаться невозможно! – Вы подписали отречение и признали права истинного короля. Отречение не имеет обратного хода.

— Я не оспариваю отречение. – Бледные губы чуть дрогнули. Улыбка? Плач? – Династии конец. Я предал свой народ, свое имя, своего маршала, жену, сына… Я предам их снова, если меня заставят, только, молодой человек, я – это не Талиг, а Талиг, к счастью, не я, он выдержит.

Даже если вы убили Алву, Рудольф жив. И Георгия… Моя сестра сильней меня. Рано или поздно они с Рудольфом соберут страну из осколков. Их сын по закону Франциска станет королем… Я этого, разумеется, не увижу, и хорошо. Мне было бы тяжело смотреть в глаза тем, кого я подвел, но вы еще вспомните наш разговор, господин супрем… Подобранный Рокэ сын изменника. Вы так и не стали рыцарем, оруженосец! Вы никем не стали.

— Хватит! – Если сейчас же не уйти, он не выдержит и ударит. Ударить узника – позор, но разве позор убить крысу? – Вы не заслуживаете ничего, кроме презрения!

— Не заслуживаю, – согласился Оллар. – Так же, как и вы. Только я это понимаю, а вы – нет.

До первых домов оставалось минут десять-пятнадцать неспешной рысцы. Ветер уже доносил собачий лай, отчетливо тянуло дымком. Скорому отдыху радовались не только норовящие перейти в кентер лошади, но и заметно повеселевшие наездники. Наследник Фельсенбургов хотел в тепло не меньше других, но мечты о горячих колбасках не могли вытеснить дурных предчувствий. Бабушкины посланцы появились неспроста, самим своим появлением напомнив о Бермессере с Хохвенде, претензиях Фридриха, нарочитой сдержанности Бруно. Умом Руппи понимал, что фельдмаршал не мог встретить Олафа с распростертыми объятиями. Это в море адмирал – кесарь, а на берегу командующий смотрит не столько на фрошеров, сколько на Эйнрехт. Упустишь ветер, и сторонники Фридриха насядут на кесаря, вынуждая отозвать то ли неудачника, то ли заговорщика…