Книга Его дерзкая девочка, страница 38 – Алекс Коваль, Анна Мишина

— Открывай, твою мать, Абашев! — слышу рык знакомого голоса с той стороны и спешу к двери.

— Золотарева?

Открываю, а на пороге она. Злата. С красными глазами, вся зареванная, растрепанная, потерянная и злая. Как всегда злая, как тысяча чертей, машет перед моим носом какой-то палкой. До меня не сразу доходит, что это тест.

— Это все ты виноват! — злой рык. — Это все из-за тебя, сволочь ты такая! — орет мне, толкая в глубь квартиры. — Скотина! Гад! — шипит Золотарева, молотя меня своими кулачками в грудь, а я наконец-то выхватываю из ее рук тест и переворачиваю.

Две полоски.

Беременна?

Я растерянно отступаю, если не сказать, отшатываюсь.

— Какого…?

— Такого! Поздравляю, ты скоро станешь папочкой, придурок!

Злата

Он стоит, смотрит то на меня, то на тест, растерянно хлопая глазами, а меня это начинает злить еще больше!

Я буквально начинаю звереть и долбить кулаками везде, где достаю. По груди, по плечам, по рукам наглого, голого по пояс Абашева. Мне хочется его убить, растерзать, уничтожить. Вырвать все его детородные органы с корнем и намотать ему на шею!

Это из-за него я в положении! Это его чертовы сперматозоиды захватили мое идеальное спортивное тело и хотят его уничтожить своим ребенком!

Он! Из-за него!

— Сволочь!

Удар.

— Скотина!

Толчок.

Меня разрывает изнутри, и я начинаю орать. Плохо помню, что. Собираю все подряд, перемежая мат с обвинениями. У меня начинается новая настоящая истерика. Я вообще не знала, что умею так повышать голос и скандалить!

Меня колотит, меня трясет, я дерусь, я рычу, я кусаюсь, царапаю ногтями голую грудь парня, шею, я бью все, что попадается под руку. Сметаю какую-то ерунду с комодов, колочу ногами по стенам, но большую часть моих ударов ловит на себя Тим, который в настоящем шоке.

Смотрит на меня огромными глазами и пытается утихомирить.

— Злата, твою… — рычит Тимур, уворачиваясь. — Хватит, слышишь?!

Он пытается меня успокоить, ловит за талию, прижимая к себе:

— Тихо. Хватит… — рычит в ухо, но я, как уж на сковородке, уворачиваюсь, скидываю его с себя и отскакиваю.

Тим снова пытается поймать мои руки, но я брыкаюсь и вырываюсь. Колочу руками и ногами так истерично, как больной психбольницы, и на меня точно пора напялить смирительную рубашку, пока я не покалечила еще и себя.

Меня ломает! По щекам катятся слезы. Я реву.

Я его ненавижу! Терпеть не могу!

Он, он все испортил! Появился в моей жизни и испортил ее!

— Это все ты! — рычу, когда в пылу ссоры мы вваливаемся в комнату. — Ты! — еще один удар в грудь.

— Успокойся ты, слышишь?! — хватает меня за плечи Тим, но мне до спокойствия как пешком до луны.

Я отталкиваю его и, замахнувшись, умудряюсь влепить звонкую и очень болезненную пощечину. Тим отшатывается, хватаясь за щеку, а мое запястье простреливает боль. Такая, что в глазах темнеет.

Абашев смотрит на меня, а я, совершенно забыв про стыд, всхлипываю. Чувствую, как дрожит губа, и жалобным, не своим голосом уже тише говорю:

— Это ты виноват…

Это уже не крик, это уже полное опустошение.

Я рыдаю. В комнате виснет тишина. Мы только упрямо бодаемся взглядами, пока Тим не делает то, чего я от него совершенно не могла ожидать.

В пару шагов подлетает ко мне и сгребает в охапку. Второй рукой хватая за затылок и впиваясь губами в мои губы, впечатывает в стену, усаживая себе на бедра.