Книга Развод с генералом драконов. Ты не достоин быть отцом тройни, страница 50 – Леона Браун

Однако в его взгляде столько боли, столько нежности, столько отчаяния, что у меня перехватывает дыхание. Он не скрывает. Не может скрыть. И это видно всем.

Он подходит ко мне — медленно, осторожно, будто к раненой птице. Останавливается в шаге. Смотрит в глаза. Кровь с его разбитой губы капает на землю, но он не замечает.

Я смотрю на эту кровь. И во мне поднимается дикое, невозможное желание — протянуть руку, стереть эту каплю, коснуться его, утешить. Сделать хоть что-то, чтобы убрать эту боль из его глаз.

Я почти тянусь. Почти.

Но останавливаю себя в последний момент. Нельзя. При муже. При всех.

Напряжение между нами такое густое, что его можно резать ножом. Воздух искрит от недосказанности, от запретных чувств, от того, что никогда не случится.

Аэрон замечает это. Конечно, замечает. Он медленно подходит к нам, останавливается рядом с Эйнаром. Смотрит на меня, на него, снова на меня.

— Эйнар, — голос его звучит глухо, примирённо. — Прости. Моя ошибка. Сам виноват. Не подумал о ней. Плохой я муж.

Слова падают в тишину, как камни в воду. Признание? Оправдание? Попытка сгладить напряжение?

Эйнар молчит. Только сжимает кулаки так, что костяшки белеют.

— А ну, разошлись! — рявкает Аэрон на столпившихся курсантов. — Нечего глазеть! Помогите раненым, остальным — продолжить тренировки!

Толпа неохотно расходится, но взгляды всё равно то и дело возвращаются к нам.

Аэрон подхватывает меня на руки. Резко, собственнически. Его хватка жёсткая, почти грубая. И я чувствую — это не забота. Это демонстрация. «Смотрите все — она моя. Я её уношу. А ты, Эйнар, остаёшься здесь ни с чем».

Он несёт меня к экипажу, а я смотрю поверх его плеча.

Эйнар стоит на том же месте. Неподвижный, как статуя. Руки сжаты в кулаки, костяшки побелели, на скулах ходят желваки. Глаза — небесные, полные такой муки, что у меня сердце разрывается. Он смотрит на меня. Только на меня.

И в этом взгляде — всё. Вся боль, которую он не имеет права выразить. Вся тревога, которую не может показать. Всё отчаяние от того, что я ухожу в чужих руках.

Я смотрю на него, пока он не исчезает из вида. А потом закрываю глаза.

Потому что внутри, в самой глубине души, я чувствую то же самое.

Трещина в наших отношениях с Аэроном стала шире и больше.

И я не знаю, можно ли её убрать. Или уже слишком поздно.

Эйнар

Я смотрю, как Аэрон уносит её на руках.

Она прижимается к его груди — такая маленькая, хрупкая, почти невесомая. Её рыжие волосы рассыпались по плечам, голова безвольно склонилась, глаза закрыты. Она даже не смотрит в мою сторону. Не может. Не хочет. Или просто сил нет?

Внутри закипает что-то тёмное, тягучее, горячее. Желание. Нет — не просто желание. Потребность. Дикая, первобытная, неконтролируемая. Рвануться вперёд, вырвать её из рук этого... этого...

Я даже мысленно не могу назвать его мужем. Не после того, что видел. Не после того, как он использовал её как инструмент. Как расходный материал. Как вещь, которую можно бросить в топку, лишь бы его ученики — да, важные, да, ценные — выжили.

А она? Она что, не заслуживает жизни? Не заслуживает заботы? Не заслуживает того, чтобы кто-то думал о ней прежде всего?

Ярость пульсирует в висках, застилает глаза красной пеленой. Кулаки сжаты так, что ногти впиваются в ладони, но боли я не чувствую. Только это жгучее, всепоглощающее пламя внутри. Пламя, которое с каждым мгновением, с каждым шагом Аэрона, уносящего её прочь, разгорается всё сильнее.