Книга Один день в октябре, страница 20 – Маруся Хмельная

— Ошибка исправлена, — прозвучал его голос, но он был уже далеким, как эхо из другого измерения. — Ты свободна, Виталина. И я тоже.

Я не успела ничего ответить. Чувство присутствия исчезло, оставив после себя лишь тишину и странную, щемящую пустоту. Я осталась одна. В своей комнате. В своем теле. В своей, наконец-то по-настоящему своей, жизни.

За окном медленно падал последний багряный лист с клена. Петля разомкнулась.

Магдайлер

Возвращение было похоже не на пробуждение, а на угасание. Одно мгновение я чувствовал тепло Виталиного тела, слабый запах ее шампуня в воздухе, слышал ровное дыхание Артема за стеной. Следующее — все это исчезло, испарилось, оставив после себя безмолвный вакуум.

Я стоял в центре своей библиотеки, среди бесчисленных фолиантов, хранящих память тысячелетий, и впервые за всю свою долгую жизнь это место показалось мне не храмом знания, а великолепной гробницей.

Тишина.

Она была первой, что обрушилась на меня. Не благотворная, умиротворяющая тишина созерцания, а гнетущая, абсолютная, лишенная даже эха. Ни скрипа половиц, ни гула машин за окном, ни смеха ребенка. Лишь мертвый, неподвижный воздух между мирами, не несущий ни запаха, ни звука.

Я поднес руку к лицу. Моя рука. Знакомая, бледная, почти прозрачная в холодном свете звезд, что вечно сияли за высокими арочными окнами.

Я был свободен. Ошибка исправлена, связь разорвана, угроза развоплощения отступила. Я должен был ликовать. Чувствовать облегчение. Возвращаться к своему вечному, незыблемому существованию.

Но вместо ликования меня охватила тоска, острая и физическая, как нож под ребро. Мое существо, привыкшее к мимолетным всплескам чужих эмоций, теперь изнывало от их отсутствия.

Я вспомнил вкус того самого горьковатого чая, что пил в ее кухне. Вспомнил, как обжигал язык. Вспомнил тяжесть спавшего на моих коленях Артема, его доверчивую теплоту, запах детских волос. Вспомнил триумф от того, как решимость Виталины, отливаясь в сталь, наполняла и меня, даруя силу, которой я не знал никогда.

Я подошел к одному из окон. За ним клубились туманности, рождались и угасали звезды, текли реки из чистого света. Величественная, бесконечная картина мироздания. И она была совершенно безжизненной. Холодной. Пустой.

Раньше мне хватало этих мимолетных набегов в мир смертных. Глоток кофе, укол обиды, мимолетная радость — и я мог существовать дальше, как батарейка, подзаряженная чужими чувствами.

Теперь этот механизм был сломан. Я видел за этими ощущениями нечто большее. Видел целую жизнь. Видел, как из хаоса боли и страха рождается порядок и сила. Как ломаются старые связи и выстраиваются новые, честные и прочные. Я был не просто наблюдателем. Я был соучастником.

Мне больше не нужны были сосуды. Мне была нужна жизнь. Одна-единственная. Настоящая.

Эта мысль, еретическая и безумная, родилась не в голове, а в самой глубине того, что я когда-то называл своей душой.

Прожить одну жизнь. Со всеми ее горестями и радостями, с ее конечностью, с ее хрупкостью. Почувствовать все самому, а не через призму чужого отчаяния.

Я отвернулся от окна и направился в самую древнюю часть библиотеки, туда, где пыль лежала нетронутым саваном на манускриптах, написанных на языках, забытых еще до зарождения человеческой цивилизации. Я искал ответ. Существовал ли вообще путь для такого, как я? Можно ли было добровольно сложить с себя бремя бессмертия, чтобы обрести бремя плоти и крови?