Книга Цыганская невеста, страница 115 – Яна Лари

Прижав взмокшие ладони к стене, потихонечку поднимаюсь. Двигаюсь еле-еле, стараясь производить как можно меньше шума, но где-то на середине пути по струящемуся шёлку халата проскальзывает забытый за бесполезностью мобильный телефон. Тридцать четыре сброшенных мужем звонка, ровно настолько хватило батареи. Теперь же его стук о деревянный паркет достиг-таки цели – привлёк внимание вызываемого ранее абонента, шарахая по нервам, будто стартовый выстрел.

— Здравствуй, – не словом, а шелестом срывается с губ. Хрустким всхлипом пересохшего листа, рассыпавшегося под прессом подошвы.

— Ну наконец-то, – звучит почти радостно, почти ласково, так елейно, что тело мгновенно покрывает ледяная испарина, и в тот же момент Драгош одним единственным шагом преодолевает расстояние между нами, не больно, но грубо заворачивая мне руки за спину, вдавливая в стену.

— Не знаю, как доказать, но я ни в чём не виновата, – замолкаю, чтобы слизать проступившую кровь, так глубоко лопнули иссушенные жаром губы. Простуда берёт своё, ровно столько чтобы сделать мою жизнь максимально невыносимой, не доводя до блаженного беспамятства.

— Даже так? – стеклянные невидящие глаза смотрят как неживые, прощупывают каждый миллиметр самообладания в поисках бреши, любого намёка на раздиравший мои внутренности секунды назад ужас, но находят только мертвенную прострацию. Всего-то и хватило, что сконцентрироваться на усилившиеся позывы в туалет. Я не забыла, нельзя подкармливать его ярость, иначе вряд ли он остановится, пока всю не выплеснет. – Это сейчас говорит проснувшаяся любовь к детям или желание спасти свою лживую шкуру?

— Это говорит правда.

— Правда... – Драгош чему-то вымучено улыбается, и отчуждение карих глаз расходится трещинами по сердцу, а усталость в его голосе становится тем заметнее, чем ближе он склоняется ко мне. Неосознанно, скорее всего, но от этого не менее щемяще. – Чего тебе не хватало, птенчик? Зачем добиваешь... исподтишка, в спину? Я ж тебя так любил.

Драгош тысячу раз доказывал свои чувства делом: заботой, помощью, терпением, лаской. А вот в слова он их облачает впервые и от этого ещё больше становится не по себе. Потому, что без эмоций. От того, что в прошедшем времени.

— Я не сделала ничего плохого, – не выдержав его пустого взгляда, опускаю глаза. Вместо привычного тепла, которое обычно рождала наша близость, сейчас нас пронизывает сквозняками. И они сметают, поглощают любую надежду на оттепель, лишают веры... мне вдруг отчётливо видится что недоверие, заложенное на самой заре наших отношений, никуда не исчезало. Оно тенью шагало за нами, ослабевшее, немощное, но готовое в любую секунду воспрянуть. Мы оба уже сделали свои непреложные выводы, кто-то в это мгновение, а кто-то в дороге наедине со своей агонией, сопровождая тело отца, но я зачем-то, скорее всего по инерции заканчиваю: – Не было никакой измены, только один хорошо спланированный обман.

Он кивает и в этом кивке отрицания больше чем в любом протестующем крике. Одно движение, несколько вдохов и выдохов, а по сути – состоялся суд присяжных, в котором презрение, ревность и разочарование единогласно проголосовали за отказ в снисхождении.

— Я вымотался. Дико, прямо-таки нереально устал от скачущих из крайности в крайность мыслей, от долгой дороги и бестолкового сотрясания воздуха. Просто ответь – ты до прошлой ночи виделась с ним? Разговаривала?