Книга Здесь живёт любовь, или Кто в доме хозяин?, страница 28 – Яна Лари

Антон

— А куда это ты такой нарядный собрался?

Физиономия брата в окне видеосвязи моему позору ни хрена не сочувствует.

Весело ему. А мне под юбку поддувает!

— Ой, много ты понимаешь. — Смотрю на него ласково, как садовод на осот, что пережил три прополки. — Это практика духовная, путь смирения называется.

— Какой-какой путь? — угорает Марат.

— Через выход из зоны комфорта, — бурчу сквозь зубы, кутаясь плотнее в кружевную шаль.

На диване позади брата сидит его чёрный котяра. Редкостный манипулятор, а по весне ещё и гений оперный. Паваротти среди котов.

Как все великие тенора, уверен, если орать душевно и с надрывом, желательно в три часа ночи, то тебя непременно оценят, а если зажали овации — значит, тупицы, которые даже нот не осилили. В общем, не заладилось у нас.

Вот и сейчас Шмыг демонстрирует мне свои причиндалы. Мол, можешь слать свой гундёж коту под хвост.

— Слышь, «путешественник», ты вообще домой собираешься или как? — напоминает о себе брат.

— Пока не знаю. Мы с соседкой вчера дошли до крайне серьёзного уровня доверия.

— Женишься?

— Не угадал. Она мне штаны снимала.

Марат зависает.

— Ну, как говорится, брат, рад за тебя…

— Я бы тоже радовался, но не обломилось.

Кот тихонько чихает. Я почему-то уверен — ржёт, зараза.

— Её понять можно. Ходишь в платке, как старая цыганка, будто сейчас начнёшь судьбу предсказывать.

— А хочешь, тебе предскажу? Вижу… вижу… плешь намечается!

— Не обижайся, но гадать не твоё, — скептично посмеивается Марат.

— Ты просто сверху в зеркало не смотришься, — убеждённо продолжаю сочинять. — Ещё полгода, максимум год, и можно делать пересадку. Кстати, знаешь, откуда «рассаду» берут?

Брат давится кофе. Закашливается. Доверчивый трындец.

— То-то же, — хмыкаю авторитетно. — Так что не увлекайся интимными стрижками, начинай отращивать.

— Да я не…

— Всё, я ушёл. У меня поросята некормленные, — оставляю его переваривать «новость» и торопливо отключаю звонок.

Не буду мешать человеку дрючить зеркало, хлеще мачехи Белоснежки. Ибо нечего умничать.

С довольной улыбкой кутаюсь в платок. На крыльце прохладно. Внутри — ещё холоднее, потому что окно всю ночь было открытым и пусто. Люба свалила куда-то ни свет ни заря. Наверно, стесняется смотреть мне в глаза. Но завтрак оставила. Заботливая.

Май, рассвет, свежо. Где-то вдалеке лениво кукарекает петух, будто не определился, стоит ли вообще вставать.

В соседних дворах кипит работа. Гремят вёдра, мычат коровы, Макар уже второй час колет дрова. Мир оживает. Я глубоко вдыхаю, стараясь вобрать в себя всю эту безмятежность, но потом понимаю, что не выспался, озябли ноги, а платок хоть и тёплый, но знатно щекочет подбородок и шею.

Занять себя нечем. Даже поговорить не с кем. Куда таким нарядным выпрешься?

Ладони особо не досаждают, там и было-то лёгкое покраснение кожи, аккуратно переодеться уж точно смогу. Но тогда я лишусь привилегий больного. На фиг надо? Уж шаловливый сквознячок под юбкой я как-нибудь перетерплю.

— Эй, — подзываю маленького свина, увлечённо чем-то чавкающего у умывальника.

Чуня отвечает мне вздорным хрюканьем. Но приходит.

А через пару минут незаметно для себя обнаруживаю, что сижу и затираю поросёнку за жизнь.

— … а ночью мне приснился страшный сон. Будто бы ко мне в спальню пришла Вадимовна. Стоит у кровати с Камасутрой в руке и требовательно тычет пальцем в картинки. И вот, значит, мне нужно наглядно продемонстрировать все шестьдесят четыре способа вторгнуться в рай: «олений», «козий», «приближение осла», «игра кошки», «нападение тигра», «трение вепря», «подъём коня»… Причём показать самому, без партнёрши. Говорит: с какими справишься, те, так и быть, опробуем. А те, что доступны только древнеиндийским гимнастам — она зачёркивает, отрывает страницу и бросает в корзину. И так получается, что я ни с одной из поз не справляюсь, как ни пыхчу! То рук недостаёт, то ног, то навыков. И тогда бумажный ком начинает расти: смятые странички заполняют всё, лезут изо всех щелей, припирают к стенке… Три раза за ночь ходил искать пустырник!