Книга Ловелас. Том 8, страница 67 – Илья Взоров

Ладно. Купили меня дёшево, но дальше то ставки поднялись.

Теперь надо думать, как из этого вылезать.

Способ честный: перевесить долг вниз, на корпорацию. Офшор сливается с «Хьюз-Ньюс», двадцать семь и четыре становятся долгом компании, и обслуживают его все акционеры по долям. Справедливо.

И невозможно по трём причинам.

Первая — это вопрос совета директоров. Девять голосов, из них шесть чужих. Говард скорее сожрёт собственную шляпу, чем добровольно возьмёт на себя треть моего кредита, а Пембрук со своими таблицами объяснит, почему это убивает баланс. Банки тоже будут против. Они теряют удавку на меня лично.

Вторая — момент. Тринадцать лицензионных заявок в Федеральной комиссии по связи, девять уже одобрены, комиссия смотрит на финансовое здоровье заявителя. Повесить на компанию лишние двадцать семь миллионов именно сейчас — значит своими руками зарезать всё телевидение, ради которого затевалась вся история.

А третья причина самая паскудная, и до неё я додумался только сейчас, глядя, как Вайнберг стряхивает пепел в пепельницу.

У офшора на руках лежат сорок шесть и восемь бумаг самой корпорации. И по ним компания платит купон — не акционерам по долям, а держателю. Мне. Сто центов с каждого доллара, мимо Хьюза, мимо Пембрука, без всякого голосования. Это единственное место во всей конструкции, где перекос работает в мою сторону.

Слить офшор с корпорацией — значит эту штуку уничтожить. Нельзя платить купон самому себе.

То есть верёвка, на которой я вишу, и верёвка, по которой я карабкаюсь, — одна и та же верёвка.

Вот тут я и перестал смотреть на Вайнберга и уставился в окно.

Потому что если долг нельзя перевесить на партнёров, то его можно перевесить на посторонних.

Бумаги обошлись офшору в двадцать семь и четыре. Номинал — сорок шесть и восемь. Разница, девятнадцать миллионов четыреста тысяч, все эти месяцы лежала у меня в голове красивой бесполезной цифрой, потому что должник по этим бумагам — моя собственная компания, и выжимать из неё деньги означало выжимать из себя.

Но предъявлять их компании нельзя. Предъявить — значит потребовать сорок шесть и восемь у конторы, у которой на счетах четыре. Это я уже проделывал с Херстом-младшим в марте, и мне понравилось, но теперь по ту сторону стола сижу я сам.

Значит, деньги компании надо не забрать, а дать. И дать не свои.

«Хьюз-Ньюс» выходит на рынок с облигационным займом. Публичным, биржевым, на сорок семь миллионов, под четыре и три четверти, на двенадцать лет. Когда за спиной будет первый нормальный квартал с работающими станциями и подпись «Голдман Сакс» под проспектом — покупатель найдётся, этого добра в Америке сейчас полно, страна набита деньгами, а приличных бумаг мало.

А привлечённые деньги идут на досрочное погашение старого долга. Того самого, реструктурированного в марте на два-три года. Компания гасит его по номиналу — потому что по номиналу и должна, там так написано, — и держатель этих бумаг перестаёт быть держателем.

Держатель — мой офшорный «Сэндс оушен фьючерс».

Итого. Корпорация была должна сорок шесть и восемь багамской конторе с молчаливым директором, станет должна те же сорок семь нескольким тысячам американским инвесторам, которые дважды в год стригут купон.

А офшор получает сорок шесть и восемь живыми. Отдаёт Вайнбергу и Моргану двадцать семь и четыре. И остаётся с девятнадцатью лямами.