Книга Ловелас. Том 8, страница 55 – Илья Взоров

Значит, пошло.

Теперь это уже не мой скандал. Теперь это их скандал, и он будет катиться сам, потому что каждый участник хочет откусить свой кусок славы. Через неделю про меня может и забудут, а про сенатора — точно нет.

Тут организм внезапно напомнил о себе. Я обнаружил, что смертельно хочу есть.

Со вчерашнего вечера у меня было: три стакана виски в режиссёрской, и бесконечное количество разговоров. Желудок высказался вслух, отчётливо и с претензией.

Надо спускаться вниз, идти в кафе.

Я пошёл в гардеробную и минут пять выбирал, что надеть, — при таком количестве вешалок это, оказывается, отдельное занятие. Остановился на сером костюме и синем галстуке, не слишком вызывающем: сегодня мне ещё разговаривать с половиной офиса.

Хэнка не было, у него выходной, я сам подписал график ещё в машине.

Значит, и тренировки нет. Можно и самому, но где?

И вот тут, застёгивая манжету, я подумал очевидное. У меня сорок первый этаж, кинозал, винная комната и гардеробная размером с квартиру нормального человека. А заниматься мне негде. Что мешает завести свой спортзал?

Скажу Мардж. Она, конечно, спросит, по какой статье это провести, и сама же найдёт, по какой.

Я уже почти ушел, потом вспомнил. У меня важный звонок. Китти!.

Вернулся в кабинет, снял трубку и попросил коммутатор дать мне междугородний.

Посмотрел на часы. Одиннадцать двадцать.

Значит, в Калифорнии двадцать минут девятого. Уже можно — Китти встаёт рано…

— Лос-Анджелес, — сказал я барышне и назвал номер.

— Оставайтесь на линии. Соединяю через операторов.

Ждать пришлось долго.

Междугородный через всю страну — это цепочка из трёх или четырёх барышень, каждая переспрашивает номер, между ними шипение. Однажды я отчётливо услышал женский голос, объяснявший кому-то, что телятина в четверг была несвежая.

Я держал трубку и смотрел в окно на Восьмую авеню.

Желудок высказался ещё раз, уже настойчивее. Я мысленно пообещал ему стейк. Не самая полезная еда с утра…

А в гостиной, ведущий в телевизоре перешел к международным новостям.

Я не видел картинки, слышал только голос.

Диктор рассказывал про то, как вчера в Москве хоронили Маленкова, Хрущева, Булганина и Молотова.

Закрытые гробы. Это фраза сказала всё: значит, собирать было почти нечего, значит, от самолёта мало что осталось.

Колонный зал Дома союзов. Тот же самый, где месяц назад лежал Сталин, — и, судя по описанию, декорации не меняли, только гробов стало четыре вместо одного. Длинная очередь по улицам, почётный караул, смена каждые десять минут, оркестр.

Потом вынос. Лафеты. Красная площадь, трибуна Мавзолея, траурный митинг.

Речей было три. Первым говорил новый председатель Совета Министров.

Диктор процитировал: партия и правительство понесли тяжёлую утрату, но ряды сомкнуты теснее прежнего, и работа, начатая товарищами, будет доведена до конца.

Потом кремация. Урны с прахом — в Кремлёвскую стену, все четыре в один день.

В момент погребения по всей стране остановилось движение. Гудели заводы, паровозы, суда в портах. Пять минут.

Артиллерийский салют — двадцать четыре залпа.

Я слушал и очень отчётливо представлял себе эту площадь. Я на ней стоял девять дней назад, у самого Мавзолея, и мёрз, и смотрел на очередь.

А потом диктор сказал, что президент Соединённых Штатов направил официальную телеграмму с соболезнованиями.