Книга Ловелас. Том 8, страница 11 – Илья Взоров

Штейнберг на секунду замер, и в глазах у него мелькнуло что-то похожее на профессиональное уважение.

— Значит, три разных вещи. Ни в чём не должны повторяться, я вас понял абсолютно. — Он потёр ладони. — В зале, честно скажу, ничего для вас нет. В зале ширпотреб. Пойдёмте.

Запасники были в подвале, за двумя дверями и решёткой.

Комната с бетонным полом, стеллажами и большим столом под лампой, накрытым зелёным сукном. Опять зелёное сукно, куда я ни приду. Прямо ощущаю мощное желание им отделать свой кабинет в поместье.

Штейнберг сходил куда-то за перегородку и вернулся с плоскими лотками. Поставил на стол, снял с одного бархатную накидку.

И я замолчал.

Серьги с грушевидными изумрудами в старой серебряной оправе. Брошь-бант, усыпанная мелкими бриллиантами, штук пятьдесят, не меньше, с креплением, которого я никогда не видел — под корсаж. Колье с сапфирами и застёжкой, сделанной под пальцы, которые не привыкли ничего застёгивать сами. Диадема, разобранная на части и уложенная в углубления. Кольцо с бриллиантом в изумительной старой огранке, не нынешней, а той, с высокой шапкой.

Я взял в руки серьги и повернул к лампе.

На тыльной стороне были инициалы. Русские, вязью, две буквы.

— Соломон Абрамович.

— Да?

— Это откуда?

Он аккуратно поставил на стол второй лоток.

— Это из фондов, — сказал он.

— Я понимаю, что из фондов. Я спрашиваю, откуда оно в фондах.

Штейнберг помолчал.

— Мистер Миллер, — сказал он наконец. — Это очень старые вещи. Восемьдесят, сто, сто двадцать лет. Их делали Болин, Овчинников, Сазиков, была ещё фирма Хлебникова. Прекрасные мастера. Лучшие в Европе, если хотите знать моё мнение.

— И где их владельцы?

— Владельцы, — тихо сказал Штейнберг, — сдали их государству.

Он произнёс это так ровно, что я понял: эту фразу он говорит не первый раз и никогда не говорит по-другому.

Я положил серьги обратно в бархат.

Я стоял в подвале на Петровке, смотрел на три лотка и очень отчётливо себе всё представлял.

Женщину, которая надевала эти серьги перед зеркалом, а горничная застёгивала ей сзади колье, потому что застёжка неудобная. Бал, ложу, зимний вечер, санки. Какую-нибудь Елизавету Николаевну, у которой были инициалы вязью и три имения.

И потом восемнадцатый год, и человека в кожанке с описью, и «сдали государству».

А через тридцать пять лет американский издатель выбирает эти серьги в подарок студентке журфака из Ярославля.

История — та ещё шутница.

— Есть чуть посвежее, — сказал Штейнберг, все поняв. — Наше, советское, двадцатых годов и тридцатых. Есть трофейное.

— А трофейное чьё?

— Немецкое, — сказал он, — тоже из фондов.

Ладно. Не будем.

— Соломон Абрамович, — решил пошутить я. — А пасхальные яйца Фаберже у вас есть?

Он побледнел.

Не смутился — именно побледнел, сделал полшага назад от стола.

— Мистер Миллер…

— То есть есть?

— У нас… — Он сглотнул. — У нас есть одно яйцо. В спец. хранилище. Но насчёт него указаний не было. Мне про них никаких указаний не давали, вы понимаете? Мне сказали — обеспечить украшения. Про яйцо ничего не говорили. Это же национальное достояние, да и не пропустят вас с ним через границу… Нужно специальное разрешение Минкульта.

— Соломон Абрамович. Я пошутил.

— Точно?

— Точно. Мне не нужно яйцо Фаберже. Мне нужны серьги, браслет и что-нибудь третье.