Книга Familia. Две женщины, две правды, одна тайна, страница 56 – Лорен Э. Рико

Я никогда не жила в самой Ла Перле, но бывала здесь столько раз, что долго не могла избавиться от чувства, будто я все-таки живу здесь. Когда я была маленькой, отец вместе со мной приходил сюда, чтобы раздобыть наркотики или выпить в одном из местных дешевых баров. Когда я стала старше, у тех же самых торговцев наркотиками и барменов мой телефонный номер всегда был под рукой, чтобы они могли позвонить мне, когда отец вырубался и его надо было тащить домой.

Мы доходим до дома Эль Вьехо, я с удивлением обнаруживаю, что старик куда менее viejo^[31], чем я думала. Я ожидала увидеть какого-нибудь дряхлого девяностолетнего старикана, беззубого и опирающегося на палку. Но он совсем не такой. Да, под его фетровой шляпой с круглой плоской тульей и загнутыми кверху полями седых волос гораздо больше, чем темных, но это едва ли не единственный внешний признак возраста, который я замечаю. Он аккуратен, строен, подтянут и одет в гуайяберу – традиционную летнюю мужскую рубашку с двумя продольными плотно плиссированными полосами как спереди, так и сзади – и шорты цвета хаки. Его наряд дополняют коричневые шлепанцы с верхом из плетеной кожи, закрывающим подъем.

Он сидит, положив ногу на ногу, в кресле-качалке из кованого железа на своем крохотном дощатом крыльце – с газетой в одной руке и чашкой кофе в другой. На подоконнике за его спиной стоит маленький радиоприемник, и я узнаю звучащую из него мелодию – это классическая песня Тито Пуэнте шестидесятых годов, которую любит моя бабушка: Oye Cómo Va?^[32] Эль Вьехо постукивает ногой и кивает в такт звукам бонго.

Я чувствую внезапный укол в животе. Старик выглядит счастливым. По-настоящему счастливым. Это наводит меня на мысль – всего лишь на секунду – о том, что такой же вполне могла бы быть и жизнь моего отца. Если бы он сделал другой выбор. Но он его не сделал. Так что мы имеем что имеем.

— Hola, Señor. ¿Cómo está hoy? – обращаюсь я к нему, зайдя в калитку. Он опускает свою газету и широко улыбается мне.

– ¡Muy bien, gracias a Dios!

— Что он сказал? Что-то о Боге? – шепчет Гэбби, стоя за моей спиной.

— Я спросила его, как он поживает, и он ответил: «Слава богу, очень хорошо».

Она кивает, как будто именно этого и ожидала.

— А! Вы говорите по-английски? – оживленно спрашивает старик, услышав наш разговор. – Я тоже говорю по-английски! Заходите, заходите! – Он манит нас пальцем к себе на крыльцо и, выдвинув из угла два кресла, ставит их рядом со своим собственным.

— Мы можем с вами немного поговорить? – спрашиваю я.

Когда он щурится, как будто пытается мысленно это перевести, до меня доходит, что его представление о том, что он «говорит по-английски», может сводиться к знанию нескольких разрозненных фраз, поэтому повторяю свой вопрос на моем – и его – родном языке.

— ¿Podemos hablar con usted por un momento? – спрашиваю я. – Somos reporteros^[33].

Ладно, может быть, мы и не журналисты, но мы достаточно к этому близки. И вряд ли он попросит у нас какие-нибудь удостоверения.

— ¡Sí! Да, конечно! – соглашается он и сразу же предлагает нам Café con leche^[34]. Я принимаю его предложение за нас обеих, поскольку мне уже несколько часов отчаянно хочется выпить чашку кофе с теплым вспененным молоком. Я не спрашиваю Гэбби, хочется ли ей кофе с молоком. Если нет, то я выпью и ее чашку.