Книга Камушки, страница 14 – Тамур Мал

Аделаида ушла рано утром. Между прочем, они с Глашей встретились: одна садилась в коляску, другая — в машину. Бесцеремонная посетительница смерила девушку оценивающим взглядом, гордо встряхнула своими потрясающими ярко-рыжими кудрями (природными!) и села за руль. Глаше Аделаида понравилась: «Красивая какая», — с грустью подумала она. Гриша очнулся гораздо позже. Печка давно погасло, стало прохладно. Он попытался сесть на диван, но, застонав, рухнул обратно. Вспомнилось всё. Чуть позже опять забылся тревожным сном и окончательно пришёл в себя только к часу дня. Исчезнуть не удалось. Как пёс возвращается на свою блевотину, так и он опять пал — глупо надеяться на свою силу воли и духа. Их не было. Лампадка погасла, но лик Божьей матери с иконы смотрел на него — туда, где когда-то жила душа. На миг почудилось, будто не маленький Спаситель, а он сам прижимается к Богородице и через всё осквернённое тело проходит тёплая волна. Выйдя на улицу, дошёл до пруда, разделся до трусов и погрузился в ледяную воду. Всё тело свело, но он окунулся три раза, вернулся в мастерскую мокрый и дрожащий, умылся полуслезной водой, переоделся и стал прибираться. Возле портрета остановился и долго смотрел, потом отвернул его к стене, собрал объедки, бутылки, постельное бельё и вынес на мусорку. Распахнул дверь, чтобы проветрилось, и пошёл рубить дрова. Такова его обязанность — чем он мог ещё помочь Лупелиным? Дрова рубил у правой стены мастерской. Рубил со всей злостью, на какую способен, хотя никаких мыслей при этом не имел. Внезапно услышал характерный звук подъезжающей брички — это Петрович с Глашей вернулись. Значит, уже почти пять, он и не думал, что так поздно. Коляска останавливалась метрах в пятидесяти от дровяника. Заметила ли Глаша его издали, не понял, но от испуга возможной встречи рука дрогнула, и топор скользнул по рукаву. Тотчас хлынула кровь, но ужас от осознания, что Глаша его увидит и заговорит, пересилил боль. Гриша зажал здоровой рукой рану и попятился за угол сараюшки, там прижался к задней стене и почти не дышал, ожидая, когда девушка пройдёт в дом.

Глаша спрыгнула с повозки и побежала по тропинке. Настроение сложилось хорошее, словно на крыльях летела. Издали ей показалось, что Гриша рубит дрова, но, пробегая мимо, она его не заметила. Куда же он подевался? Интуитивно подошла к дровянику, также интуитивно тихо, на цыпочках, заглянула за угол. Молодой человек стоял там, почти сливаясь с замшелой тенью стены. Они встретились глазами: во взгляде Гриши оказалось столько боли, душевной муки и даже отчаяния, что она всё поняла, а больше всего, что ему сейчас нужна помощь. Посмотрев вниз, увидела текущую по рукаву свитера кровь, как можно осторожнее дотронулась до него:

— Пойдём, я посмотрю.

Гриша прерывисто вздохнул и послушно двинулся за ней.

— В дом? Нет? Хорошо, тогда к тебе.

В мастерской Глаша усадила его на табурет, закатала рукав и побежала за аптечкой. Гриша сидел молча, голова кружилась, но думал только о том, как бы ему на неё не дышать, ведь наверняка от него несёт перегаром — уж он-то знает, как это бывает… Поднял глаза и опять увидел лик жалеющей Богородицы.

Девушка вернулась, обработала рану и наложила повязку. Гриша не стонал, только вдыхал запах её волос, чуть морозный и шампунный, таких пушистых, таких родных волос. Глаша тоже ничего не говорила, только по делу: «поверни так», «приподними» и т. д. Закончив, спросила, кружится ли голова.