Книга Жрец со щитом – царь на щите, страница 111 – Эра Думер

Празднества я посещал из уважения к богам, в честь которых они устраивались. По той же причине пропадал на вакханалиях неподалёку от дома – и это были наиболее страшные дни. Цивилизованные же празднества нравились мне не больше: голос Антония Туция в тоге Священного царя раскалывал череп, будто топор. Ливия я избегал, хоть и встречал в толпе время от времени. Он не замечал меня.

Большей частью я жил у Авентина и помогал отцу по хозяйству. Иногда ходил на охоту или рыбачил. В остальное время присоединялся к вакхантам вместе с отцом – танцевал, притворялся, что пью, будучи пьяным без вина, всё чаще ловил на себе взоры возбуждённых дев.

Одна из них, моя ровесница, назвала мои очи блюдцами с лунной водой. Она поцеловала меня, а у меня перед глазами белел безобразный шрам на животе первой женщины. Я отверг деву и бежал, пока не пересёк померий Рима. Меня тошнило от самого себя.

Через пару лет после этого Рим сотрясла печальная весть о смерти Царя священнодействий после продолжительной хвори. Отец разбудил меня ни свет ни заря и сказал:

«Орк забрал Антония Туция Квинта».

Он сказал:

«Я любил его. Это большая утрата».

И постарел сильнее, чем когда сложил полномочия Священного царя. Я почему-то подумал о Ливии и разозлился на эти мысли. В конце концов, желал смерти и ему, и Квинту.

Как бы я ни кичился, у меня засосало под ложечкой.

На похоронах Ливий держался достойно – и я его совсем не узнал. Он меня, как я надеялся, тоже. Я налегал на спорт и не пил вина. Ливий, которому дали потешный номен Дион – я не знал, почему, – вытянулся и стал гибок, как розга. Он приковывал взоры румяных женщин и вызывал страх у фламинов и сенаторов, как потенциальный серый кардинал. Они любили Нуму Помпилия, он был их ставленником, посему защищали от любых напастей изнутри, как волчица, усыновившая Ромула и Рема.

Любовь к идеальному царю порождала недоверие по отношению ко всем новым лицам в его окружении. Ливий, с его патрицианской выправкой и умением держаться даже на похоронах родного отца, улыбаться, не роняя слёз, и пожимать руки первых патрициев Рима твёрдою рукой, окутал себя ореолом неизвестности. Незнание порождает страх, а страх – насилие.

Ему бы пришлось несладко, но грянул конец Времени. И вот мы здесь, посреди таверны, полной дерущихся обезьян, брошенных к сандалиям моего божества в теле Ливия.

— Я столь самозабвенно любил себя, Филлия, – сказал я, склонившись к липкому полу в низком поклоне. – Не замечал, что проклятие коснулось не только меня. У вакхантов простая парадигма вещей: если ты не веруешь, после смерти подвергнешься страшным мукам. Если посвящаешь жизнь служению Вакху, то там, за пределами, тебя ждут воздаяния и вечное блаженство. Чёрное или белое – понимаешь, о чём я толкую? Я слепец.

— Извини, что прерываю твои сентенции, Луциан, – прошептала Филлия, пригибаясь к полу в ногах Бахуса, – но тебе не кажется, что это перебор?

Покачиваясь на хмельных волнах, Бахус выдернул кухонный нож из бедра и нетвёрдой рукой прикрыл кровотечение.

— Из нас двоих ты – целительница, – пожал плечами я. – Вот и придумай, что с этим делать.

На кухне что-то лязгнуло, посыпалась посуда, и запахло гарью. Кто-то закричал: «Пожар!»

690 г. до н. э., 7 марта, глубокий вечер, таверна (та, в которую перебрались доходяги-погорельцы)