Книга Поцелуй Снегурушки, страница 36 – Мария Тиамат

— Маменька, а можно добавки?

Она вызывающе завертелась перед Аксиньей в трофейном венке, но та слишком устала, чтобы обращать внимание на ее ужимки. Только с грустью проводила взглядом свою порцию ароматного, пряного супа, которую мать наливала младшей сестре.

— Это отнесешь в поле отцу. – Мать поставила перед Аксиньей обвязанный рушником горшок. – Только не расплещи!

Солнце то пряталось за клубящиеся многоярусные облака, то выглядывало из-за них, и его тепло рассеивалось, не обжигая. Раздольно, широкими волнами колыхались медвяные поля ржи, по обочинам которых пестрели цикорий, пижма и кипрей, белел пышными белыми шапками тысячелистник. Душистый воздух струился, невесомо и ласково поглаживая волосы Аксиньи. Задорно, наперебой стрекотали кузнечики, и постукивала вдалеке колотушка пастуха. Идти было привольно. Аксинья любовалась на медно-изумрудную массу соснового бора, высящуюся вдалеке, на порхающих большекрылых бабочек. Почему-то именно сейчас вспоминалась ясная и открытая улыбка Праскуши.

Отмеряя равные отрезки пути, вдоль полей были врыты высокие, выше человеческого роста, столбы с вырезанными на них лицами стариков и старух. Весною, неся в подоле золу, перемешанную с костной мукой животных, все женщины и девки селенья шли вдоль полей с торжественными песнопениями и, стоило куплету закончиться, бросали горсть ритуальной смеси на еще припорошенную снегом пашню. Чуть впереди, прокладывая первую борозду, шагали, впрягшись в плуг, мужики и тоже выкликали свои частушки. Поравнявшись же с идолом, люди кланялись и крошили перед ним пресную лепешку, прося предков о благословении.

Аксинья любила эти шествия: если погода выдавалась хорошая, бодрые, звонкие голоса людей взвивались в небо, точно жаворонки. И вслед за ними пробуждалась в сердце беспричинная, искренняя отрада, и тело охватывала сладостная дрожь. Если же погода была смурная, грозила снова завьюжить, Аксинья ощущала себя идущей в бой воительницей. Не одна, а в общем строе выступала она против белоснежного царства смерти, и именно в единстве с семьей, селением и родом крылось страстное, восторженное упоение. Аксинья вспоминала дедушку и бабушку, благодарила их за красивую куклу и чудесные сказки, прося и дальше оберегать ее и посылать хороший урожай. Мысленно – потому что руки были заняты тяжелым горшком с обедом – кланялась она им и сейчас, прося навести морок на Сыгнея, чтобы тот ее не заметил…

Миновав колосящиеся поля, Аксинья добралась до тех, что отдыхали под паром^[17], и перед нею раскинулось, точно кто развернул вышитый платок, красочное лугоцветье. Крепкий душистый аромат ударил в голову, защекотав ноздри. Привлеченные его сладостью, гудели в голубом воздухе шмели, тут и там сверкали переливчатыми крыльями стрекозы. Блаженно разливались птицы. Ближайшие к Аксинье травы уже были скошены и простирались на земле пышными грудами. Вдалеке маячили, размашисто двигая косами, силуэты мужчин. Они спешили, стремясь заготовить как можно больше сочного, сытного сена, не обращая внимания на усталость и донимающую мошку с оводами. Летняя страда – тяжелое время… Зато как веселится хорошо потрудившийся человек осенью, пожиная плоды своих трудов!

— Э-ге-гей! – крикнула Аксинья, покрепче прижимая к себе горшок.