Книга Величие. Книга 1, страница 9 – Мария Тиамат

В императорском кабинете всё лежало на своих местах и выглядело настолько буднично, что впору было вновь броситься в склеп, поверив, что кошмар всего лишь привиделся. Аурелий плакал до исступления, забывался от переполнявшей его боли, на мгновение думал, что ему так плохо оттого, что не спал всю ночь, – но затем воспоминания накатывали вновь. «Никогда, никогда…» Никогда ему больше не увидеть их – это слово пронзало, точно нож.

Кронпринц поднял глаза на висящий на одной из стен портрет родителей. Его написали за несколько месяцев до свадьбы – а совсем незадолго до торжества дедушка Аурелия исчезнет в гробнице Табриессов, оставив трон Келсию и даже не успев увидеть внука. Выражение лица матушки здесь выглядело несравнимо надменней, чем Аурелий его помнил. Вышло ли это по прихоти художника, или когда-то она действительно была такой – холодной, как лёд, неприступной, как северная метель? Антрацитово-чёрные волосы, которыми императрица Юйсинь очень гордилась и которые никогда не обрезала, здесь были убраны в высокую причёску. Вместо длинной косы по бокам головы полукружьями свисали парадные зелёные ленты, приколотые искусственными цветами шиповника. Невесту изобразили в изумительном изумрудном платье с летящими рукавами. Покатые белые плечи с рельефными ключицами украшали серебро и малахит. Художник постарался передать и благородный румянец щек, и свечение драгоценной броши из янтаря и жемчуга, и вязь тончайшей вышивки по бархату – сразу было видно, невеста из богатейшей семьи империи.

Бордовая вышивка на белой шёлковой рубахе Келсия выглядела точно росчерки густой крови. На левом плече сверкал золотой наплечник с филигранной гравировкой, к которому крепился алый плащ. Точно такие же, как у Аурелия, светлые волосы придерживал золотой обруч диадемы. Будущий император стоял горделиво подбоченившись и смотрел вперёд и вдаль, словно сквозь зрителя, на свои грядущие свершения. Вот таким же отец был и при жизни: отличался быстротой и твёрдостью, предпочитая всё делать по-своему.

Юйсинь на портрете опустилась в кресло рядом с супругом, немного наклоняясь в его сторону. Молодые. Величественные. Достойные друг друга. Вступающие в новую, ответственную пору жизни. Но в их отстранённых нарисованных лицах не было ничего, что могло бы сообщить о подлинных чувствах, с которыми они усаживались перед мольбертом художника и произносили в Храме Первородного обеты любви и верности.

— Как же так всё получилось? А ведь я мечтал помирить вас… – сипло прошептал Аурелий. – Матушка, отец… я так вас люблю!

Его срывающийся голос перешёл в беззвучный крик, и Аурелий, в бессильной ярости ударяя кулаком по ручке кресла, скорчился – напряжённый и дрожащий.

— Ваше… Высочество?

Вошедший в покои камердинер испуганно смотрел на кронпринца. Осколки разбитого кувшина для умывания лежали перед слугой на ковре – очевидно, он не сразу заметил Аурелия, такого же неподвижного, как и окружающие его предметы. Один мужчина стоял перед другим таким же мужчиной, но невидимая пропасть между их жизнями была непреодолима.

— Всё кончено. – Аурелий не узнал собственного хриплого голоса.

Ему трудно было объяснить, что именно было кончено и почему, но камердинер, разумеется, понял его по-своему. Лицо слуги будто бы осветилось изнутри благоговейным почтением, и он торжественно встал на одно колено, преклоняя голову.