Книга Что осталось от меня — твое, страница 71 – Стефани Скотт

Каитаро положил фотографии в огонь, одну за другой, наблюдая, как пластик сначала вздувается пузырями, потом скукоживается и сползает клочьями. Пока пламя поедало картонную рамку, оно освещало и согревало лицо Каитаро. Нашарив на дне сумки сигареты, он прикурил и медленно длинной струей выпустил дым. Рина терпеть не могла запаха табака, поэтому при ней он не курил. Каитаро даже пытался бросить. Но сейчас, стоя возле открытого окна, он снова с удовольствием затянулся.

Докурив, Каитаро швырнул окурок в пепельницу к тлеющей бумаге и щедро залил водой из бутылки. Слипшаяся масса почернела, тоненькая струйка дыма поползла вверх. А над головой Каитаро поднималась луна, большая и ясная, она выплывала на темное, омытое дождем летнее небо и светилась ярче, чем огни Атами.

ТУФЛИ

Я часто пыталась представить маму в молодости. Когда я думаю о ней, то всегда думаю только как о моей маме, и никаким другим образом мне не удается взглянуть на нее. А вы когда-нибудь пытались так думать о ваших родителях? Пытались представить их в юности, когда они только-только познакомились, — два человека, влюбленные друг в друга, живущие только для себя и еще понятия не имеющие о вас? Так было и с моей мамой до моего рождения. Разница лишь в том, что так было с ней и после моего появления на свет.

Многие годы мысль о маме преследовала меня. Я вновь и вновь возвращалась к событиям ее жизни. И мне все еще кажется, что если бы я могла пристальнее вглядеться в ускользающие детали, то сумела бы по-новому увидеть маму: молодая женщина, занимающаяся любимым делом, влюбленная женщина, мать и жена, пытающаяся сделать правильный выбор.

Но в ее жизни было так много событий, к которым у меня нет доступа, опыта, который она держала при себе. И все же я не перестаю думать: если бы мама была жива, возможно, настал бы день, когда она поделилась бы этим опытом со мной, и мы, подобно иным матерям и дочерям, увидели бы свое отражение друг в друге.

У меня так мало осталось от мамы. В детстве я тайком собирала и хранила ее вещи, опасаясь, как бы и они не исчезли из нашего дома, как исчезла стоявшая в алтаре фотография. Однако есть у меня кое-что, что мама дала мне лично, — корешок от билета на самолет Хоккайдо — Токио, который я аккуратно наклеила в свой альбом для аппликаций. Конечно, из того путешествия мама привезла еще много разных гостинцев. Помню баумкухен^[59] — «пирог-дерево», покрытый темным и светлым шоколадом, напоминающий серебристую кору березы. Это было очень необычно. Сперва я действительно решила, что это небольшое полено. Внутри пирог состоял из тонких слоев, тоже похожих на спил дерева. Но мне сказали, что это съедобная штука. Когда кладешь кусок в рот, кажется, будто на языке пляшут солнечные зайчики. А все потому, что пирог сделан из самого лучшего масла, которое производят на Хоккайдо^[60]. Сколько себя помню, я всегда любила баумкухен. Не могу точно сказать, с тех ли пор началась моя любовь к пирогу-дереву, но, как бы там ни было, воспоминание о мамином гостинце тоже хранится в моей сокровищнице.

После завершения бракоразводного процесса мама переехала к нам с дедушкой в Мэгуро. Но пробыла здесь недолго, всего несколько месяцев. Судя по дате на билете, в то время мама еще жила в Мэгуро. Она говорила, что ее поездка — нечто вроде приключения, так же как и поиск квартиры для нас в Синагаве, и что для нас обеих Хоккайдо станет особенным местом, когда-нибудь мы непременно поедем туда вместе. Увы, нашим планам не суждено было воплотиться.