Книга Что осталось от меня — твое, страница 41 – Стефани Скотт

Человек, задержанный полицией, может находиться под арестом до двадцати трех дней без предъявления обвинения и допуска к нему адвоката. И все это время государство решает, следует ли кормить его досыта, позволять мыться и спать необходимое количество часов. Допросы могут длиться до бесконечности, следователи, сменяя друг друга, будут задавать и задавать вопросы. Также допустимо небольшое насилие — например, пощечина. Если же допрашивающий перейдет к настоящим побоям, это уже считается незаконным.

Из рабочих записок Юриэ Кагашимы я узнала, каково было отношение следователей к задержанному: Каитаро Накамуру считали чудовищем и убийцей. Его молчание расценивали как открытый вызов властям, а отказ подписать признание сочли полнейшим отсутствием раскаяния. Я могла их понять и даже готова была разделить мнение следователей: если Каитаро Накамура действительно убил мою маму, он не заслуживал пощады.

Задача прокурора — «докопаться до истины и раскрыть преступление. Зачастую к этому результату приходят, добиваясь от подозреваемого полного признания вины. Как только такое признание подписано, оно обретает силу юридически доказанного факта — самый надежный способ быстро передать дело в суд и закрыть его. Передо мной лежало несколько версий признания, составленных полицейскими детективами, и одно, окончательное — генеральным прокурором. Каитаро Накамура долго отказывался подписывать документ, но в конце концов все же подписал. В тот вечер, сидя у себя в комнате и читая материалы дела, я не могла представить причину, по которой он сделал это.

Возле меня на полу лежали видеокассеты с записью допросов Накамуры. Прокурор не обязан делиться записями с адвокатом, но раз кассеты все же оказались у Юриэ Кагашимы, он, по-видимому, посчитал их достаточно надежным доказательством вины подозреваемого и передал стороне защиты. Именно поэтому меня особенно заинтересовали три кассеты, отмеченные красным маркером, — что такого важного увидела на них Юриэ?

Когда следствие близилось к завершению, прокурор сам проводил допросы Каитаро. Первый допрос состоялся 12 апреля 1994 года — такая дата стояла на кассете, помеченной красной галочкой.

Вставив кассету в видеомагнитофон, я поднялась, чтобы выключить бра над кроватью. Усевшись обратно перед экраном телевизора, я оказалась в пятне света, а позади меня висела непроглядная тьма.

Сначала на экране появилась черно-белая рябь, затем изображение стабилизировалось и стало четким. Он сидел на стуле и смотрел куда-то вбок, мимо камеры, словно не желая признавать само ее присутствие. Руки сложены под столом на коленях, волосы длинные и давно немытые. Щеки заросли щетиной, но даже через нее я видела большой синяк на подбородке, а на скуле — длинную фиолетовую царапину, довольно глубокую. Похоже, она появилась еще до заключения, потому что края раны затянулись и покрылись коркой. И все же под этой оболочкой усталого, разбитого жизнью человека проступал тот, кем он был раньше: молодой, полный сил мужчина. Тот мужчина, которого знала и любила моя мама.

Первый вопрос прокурора я не расслышала — его заглушил мой собственный удивленный вздох, когда Каитаро внезапно поднял голову и, взглянув прямо в камеру, широко улыбнулся:

— Я люблю мою работу. И хорошо умею делать ее.