Книга Что осталось от меня — твое, страница 103 – Стефани Скотт

Случалось, я просыпалась впотьмах от почти неестественной тишины в квартире. Иногда я слышала, как щелкает засов на входной двери, который мама задвигала на ночь. И к тишине примешивалось чувство гнетущей пустоты. Мама проходила по комнатам, гасила свет, задергивала шторы и возвращалась в гостиную, откуда вскоре доносился приглушенный звук телевизора. Я представляла, как она посматривает в сторону моей комнаты — не потревожит ли меня шум из гостиной, — но, убедившись, что в спальне по-прежнему тихо, прибавляла громкость до тех пор, пока голоса дикторов не превращались в ровное бормотание: она не хотела слышать ничего, кроме этих голосов.

Бывали ночи, когда мама не смотрела телевизор, но все равно не ложилась спать. Она все ходила и ходила по квартире. Проверив замки и окна и удостоверившись, что наш дом в безопасности, мама останавливалась возле моей спальни и осторожно приоткрывала дверь, буквально на пару дюймов.

Я с нетерпением ждала этого момента, хотя, заслышав ее шаги и заметив тонкую полоску света на одеяле, крепко зажмуривала глаза и притворилась спящей.

Но однажды ночью она вошла ко мне в комнату. Я слышала, как открылась дверь, и почувствовала мамину руку на своем лбу. Потом она поцеловала меня в щеку и забралась под одеяло рядом со мной. Я улыбнулась и тихонько хихикнула, когда мама обняла и прижала меня к себе. Однако ей было совсем не весело. Она уткнулась носом мне в шею, и я почувствовала, что мама дрожит. Я ощутила исходящий от нее едкий запах страха. Напряжение, словно бегущий по проводам электрический ток, пронизывало все ее тело, хотя мама и пыталась справиться с ним. Она снова поцеловала меня в щеку, коснулась губами лба и волос.

— Все хорошо, — повторяла мама. — Все хорошо.

Это была последняя ночь, которую я провела в нашей квартире в Эбису.

Теперь я понимаю, чего боялась мама. Даже в наши дни одному из членов бывшей семьи приходится принять тот факт, что после развода он потеряет право быть родителем. Они могут решить между собой или с участием судьи, кто из них навсегда откажется от встреч с детьми.

Принцип, лежащий в основе этой практики, строится на убеждении, что разведенные родители не способны сотрудничать и действовать в интересах ребенка. Таким образом, только один становится опекуном, и, с точки зрения закона, это верное решение.

И тем не менее выход есть. В короткий период между решением о расторжении брака и началом бракоразводного процесса родители могут договориться между собой, не информируя суд, кто получит опеку и кто будет устанавливать правила посещения ребенка второй стороной. В этом случае у самого ребенка появляется шанс вырасти, имея и отца, и мать, пусть и не живущих вместе. Естественно, бывшие супруги должны доверять друг другу и ставить интересы ребенка выше, чем интересы своей новой работы, новой семьи, новых партнеров и старой ненависти. Только в этом случае запутанный клубок отношений, боли и взаимных претензий начинает потихоньку распутываться.

Людьми управляют их желания. Они готовы пойти на что угодно, лишь бы удовлетворить собственные прихоти. Например, супругу, который вдруг решит, что устал от присутствия в своей жизни бывшего мужа или жены, может прийти в голову перебраться в другую префектуру или в другую страну. Но, даже оставаясь неподалеку, он способен лишить вторую половину полноценных встреч с ребенком — болезнь, неотложные дела, незапланированные выходные и масса иных отговорок. Соглашения, достигнутые в частном порядке, не подлежат обязательному исполнению, и зачастую обманутая сторона остается ни с чем, не имея возможности ни подать иск, ни получить компенсацию.