Книга Бруклинские ведьмы, страница 182 – Мэдди Доусон

Мы идем по Проспект-парку с Бедфордом на поводке. Он в восторге от снега. Ему хочется носиться кругами и лаять на снежинки. Он совершенно подчистую потерял маленький собачий умишко и тащит меня за собой, пытаясь наловить как можно больше снежинок. Что касается меня, то я, возможно, столь же плоха. Я не могу привыкнуть к ощущению снега на носу, да и на всем лице. Снежные хлопья большие, мохнатые, они летят к земле, похожие на зубчатые обрезки кружева, сбившиеся в комки. Мягкие, нежные, тающие от прикосновения.

— Мир выглядит совсем другим! — не перестаю восклицать я. — Как будто в нем хорошенько прибрались.

Сэмми показывает мне самый лучший снежный склон для катания на санках, и мы с ним меняемся; пока одни держит поводок, другой едет вниз на ледянках, и наоборот. Каждый раз, когда я сажусь на санки, поджимая руки-ноги и вцепляясь в них так, будто от этого зависит моя жизнь, санки крутятся, и кажется, что я все время несусь с холма задом наперед, визжа, смеясь и зажмурившись.

— Если ты по-другому нагнешься, тебя не будет разворачивать! — кричит Сэмми. — Давай нагибайся!

— Не понимаю, о чем ты-ы-ы-ы-ы-ы-ы! — ору я, потому что попадаю на обледенелый участок и несусь через весь парк. — Спаса-а-а-а-а-а-ай!

Сэмми бежит рядом со мной, задыхаясь от смеха;

— Нагибайся влево, Марни! Влево! Да нет, не так влево! Нагибайся в другое лево!

Меня выносит на дорожку, и я лежу там, растянувшись на спине и радуясь тому, что наконец-то остановилась, гляжу в небо, ощущая, как опускаются на лицо снежинки, как они ложатся на губы, на нос, на глаза. И не могу перестать смеяться.

— С дороги! МАРНИ! Там кто-то едет! — кричит Сэмми, и я отскакиваю, едва успев уклониться от демоницы в красном комбинезоне, которая чуть не врезается в меня, проносясь мимо со скоростью несколько сотен миль в час. Ветер свистит у меня в ушах, когда она пробивает звуковой барьер.

— О господи, мечта, а не день! Вот она, оказывается, какая, зима. Почему никто не рассказывал мне о ее хороших сторонах? — спрашиваю я его.

Мы беремся за руки и плетемся в гору, снова занять очередь на спуск.

Мы стоим — не просто стоим, а в очереди, — и внезапно я начинаю озираться по сторонам.

— Подожди, где Бедфорд?

— О нет! — пугается Сэмми. — Куда он делся? Я пошел помочь тебе, и…

— Ничего, — успокаиваю его я, — найдется. Ты тут пока побудь с санками, а я поищу.

— Нет, я с тобой, — говорит он. Его лицо бледнеет.

Мы зовем Бедфорда, пробираясь через толпы людей, которые катаются на санках и развлекаются. Тут же свободно бродит немецкая овчарка, и золотистый ретривер идет между двумя близнецами с таким видом, будто это он их выгуливает. Бедфорда нет. Мимо пробегает пудель в манерном свитере. И две таксы в дутых курточках.

— Бедфорд! БЕДФОРД! Ко мне, малыш! — зову я. Снегопад усиливается, и видимость снижается.

Сэмми выглядит так, будто готов вот-вот заплакать.

— Это я виноват. Я потерял его. Потерял твою собаку, — сокрушается он.

— Ничего, мы его найдем. Давай пройдемся теперь по этой улице. Может, он побежал из парка к дому.

— Да, собаки всегда знают дорогу домой, — говорит Сэмми. — Я где-то это слышал.

Мне не хочется говорить ему, что я не уверена, применимо ли это к Бедфорду. До того как стать моим, он долгое время был вольной птицей и по-этому может не знать до конца, где именно его дом, может даже не знать, что он мне принадлежит. Может, он встретил в парке каких-нибудь приятных людей и увязался за ними, потому что у них была при себе жареная курочка или еще что-нибудь в том же духе, я могу больше никогда не увидеть его, даже не узнав, бросил ли он меня ради бутерброда с ветчиной, или его забрали в приют для бродячих животных.