Книга Больше не могу, страница 14 – Мира Айрон

Приехал в свой дом, да не один, привёз жену. Из того же интерната, сироту, «колясочницу». Я думаю, жалел он её очень. Сердце большое и доброе у него, и сам он знает, что такое беда. У этой девушки было редкое какое-то заболевание, не жилец она была, в общем, но он делал для неё всё, что мог. До двадцати семи лет её дотянул, хотя, говорят, с этой болезнью редко кто до двадцати доживает. И вот уже восемь лет он бобылём живёт.

Дом дедов с участком у леса продал задорого барину, тому очень надо было кусок леса и речки. Купил участок рядом с нами, построился. Он ведь и дом, и баню, и всё-всё построил сам, даже без помощников. Проект только заказывал в Саратове. Очень умная голова, и руки золотые. Не обижайся на него, Эля, ладно?

Любаша вытерла платком заплаканные глаза, покрасневший нос.

— Да я и не обижаюсь, Любаша! — Эля тоже давно плакала.

Ей стало просто невыносимо стыдно за свою холодность и чопорность, и за веселье.

А ещё она подумала о том, что, хороня себя заживо, знать не знала, что такое настоящая беда и как она выглядит.

* * *

Минула ещё неделя. Эле нравилось у Рамиля и Любаши всё больше; она уже твёрдо решила, что дождётся Рамиля, сообщила об этом решении, очень обрадовав брата и невестку.

Любаша очень весёлая и энергичная, но такое хозяйство в одиночку тащить тяжело, а Рамиль месяц дома, месяц в заезде.

В один из дней, когда они делали желе из смородины, позвонила дочь Рамиля и Любаши, та, которая живёт в Нижнем Новгороде.

После разговора с ней Любаша не на шутку задумалась. Эля видела, что той хочется поговорить о чём-то важном, но она то ли стесняется, то ли ей неудобно.

— Что, Любаша, говори давай! — улыбаясь, сказала Эля, протирая смородину через сито.

— Дочка позвонила, Алина, та, что в Нижнем живёт. Говорит, завтра приедет её свекровь, Галя. Она моя одноклассница, из этого села, но вот когда первый муж, свёкор Алины, умер, снова вышла замуж и в Минск уехала. Очень хочет увидеть меня, а приехать сюда нет возможности, так как прилетит только на неделю. Она в прошлый приезд тут была, и они с меня слово взяли, что в следующий раз я в Нижний приеду. И надо же, как не повезло, Рамиля нет дома…

— Любаша, если доверяешь мне, можешь меня оставить на хозяйстве. Меня уже даже Дик и Грей слушаются. А то что за жизнь? Так тоже нельзя — постоянно быть привязанной к месту. По себе знаю, плохая практика! Поезжай! Единственное, чего я не умею, это с фермерами вашими приезжими торговать. А тут, в селе, смогу. Ты мне прайс оставь, расскажи, что и как продавать. Я деньги буду складывать в отдельную коробочку и всё записывать, что продала.

— Да доверяю я тебе, сестрёнка! — растроганная Любаша кинулась обнимать Элю. — Вот спасибо! В который раз бога благодарю, что тебя мне послал! Хороший ты человек. Тебе воздастся, поверь!

— Да ладно тебе, Любаша! Мне и так грех жаловаться. С тех пор, как сюда приехала, всё по-другому, к лучшему повернулось, чувствую прямо. И силы в себе чувствую, и желание жить! Давай лучше билеты заказывать!

— А ты умеешь?

— А то!

Они на время оставили смородину и занялись билетами. Удалось купить на завтра. Поезд должен отправиться вечером из Саратова.

— Ягоды если соберёшь какие, в пакеты и в морозильную камеру их, она у нас большая. Не возись в одиночку, — наставляла Любаша. — Помидоры какие съешь, а какие в ящики в сенях складывай. Огурцов уже меньше, но если не съешь, можно нарезать и тоже в морозильную камеру. Яйцо, какое не продашь, в коробку в сенях, долго хранится.