Книга Жестокие чувства, страница 51 – Агата Лав

Сделал ставку в казино.

— Ты собираешься сдаться? – мой голос срывается. – Позволить его людям допрашивать тебя? Ты не понимаешь, Герман, тебя могут убить! Это ловушка!

Он резко подается вперед и впивается губами в мои губы. Сладко, жадно, стирая все мои мысли на несколько мгновений. Я проваливаюсь в его неожиданную ласку с головой, чувствуя, как он крепко держит меня в своих руках.

— Сейчас это единственный выход, – говорит он, отстраняясь на миллиметр. – Я должен быть чистым. В глазах Лебедева. Он не должен знать, что у меня есть своя игра.

— Это безумие, – шепчу в его губы. – Ты… ты не представляешь, о чем просишь…

— Ты уже делала это.

— Вот именно! И ты хотел уничтожить меня за это…

Я зажмуриваюсь, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Я уже ничего не понимаю.

— Как ты можешь довериться мне? – спрашиваю в темноту, не открывая глаза. – Я ведь могу не справиться, могу совершить ошибку… могу предать тебя…

Его выдох разрезает воздух между нашими лицами. Следом я чувствую, как ладонь Германа находит мою шею. Он притягивает меня к себе, и я утыкаюсь лицом в его широкую грудь. Дышу его запахом, обрывками воспоминаний и шоком.

— Если хочешь предать, то делай сейчас, – произносит он с хрипотцой. – Лучшего момента не будет, Алина. Я уже не оправлюсь.

Мы почти не разговариваем. Его ладонь едва касается моей спины, в его движениях нет привычной силы, нет привычной решительности. Когда мы входим в номер, я замечаю, как он останавливается у порога. Его взгляд цепляется за кровать. Я тоже поворачиваю голову, и на миг дыхание сбивается. Простыня все еще чуть сбита, словно кто-то только что встал.

Я понимаю, что мы думаем сейчас об одном и том же.

Что в этой кровати Лебедев брал меня.

Жестко. Собственнически. Страстно.

Тень недавней близости становится ощутимой, словно в воздухе остался запах чужих прикосновений.

Я не смотрю на Германа, но чувствую, как он замирает, напрягается всем телом. Его молчание становится тяжелым. Он ничего не говорит, не задает ни одного вопроса, но напряжение между нами становится ощутимым на физическом уровне. Оно давит, как плотный влажный воздух перед грозой.

Я делаю шаг вперед, ломая паузу.

У нас и так мало времени.

— Тут будет неудобно, – произношу я ровным голосом, как будто оправдываясь, хотя Третьяков не требовал объяснений. – Лучше пойдем в гостиную.

Он не возражает. Молча кивает, соглашаясь не только со словами, но и с негласным решением: мы не будем больше говорить о том, что произошло здесь.

Я иду вперед, стараясь дышать ровно, не оборачиваться, не замедлять шаг. В гостиной я приглушаю свет, оставляя только торшер у стены, и показываю на кресло, предлагая ему присесть. Герман не спешит. Садится осторожно, как человек, готовящийся не к отдыху, а к сложному испытанию. Его лицо по-прежнему спокойное, но это спокойствие натянутое, почти искусственное. Я вижу, как напряжены его пальцы, как он сцепляет руки в замок, словно пытается удержать себя от лишнего движения.

Я подаю ему стакан воды, он берет, но не пьет. Просто ставит на столик рядом, будто решил, что это уже часть сеанса.

— Откинься на спинку, – тихо прошу я, показывая, что он может почти лечь в кресле. – Да, лучше еще ниже. Тебе будет удобнее.

Герман повинуется без лишних слов. Не из покорности – из осознания, что теперь все должно быть по моему плану. Он откидывается на кресле, сцепив руки на животе и устремляя взгляд в потолок.