Книга Жестокие чувства, страница 27 – Агата Лав

Но он тоже беспокойно спит. Первые два раза, когда я открываю глаза, я застаю его в кресле в полудреме. А вот на третий раз кресло оказывается пустым. Я приподнимаюсь на кровати и быстро оглядываюсь по сторонам. Из ванной не доносится никакого шума, и нет полоски света под дверью. Я поворачиваю голову в другую сторону и вижу, что дверь на террасу открыта. Прозрачную занавеску колышет ветерок, который приходит с океана. Монотонный звук набегающих волн тоже вскоре становится слышен, стоит только настроиться на правильную вибрацию.

Роман же стоит у стеклянного ограждения и что-то разглядывает внизу. Он не смотрит вдаль, любуясь открыточным видом, нет, он не поднимает голову. Словно его интересует только рисунок мозаичной плитки в восточном стиле, которой выложен пол на площадке перед виллой.

Я жадно наблюдаю за ним и сама не замечаю, как мне передается тревога. Мне становится неспокойно из-за того, что он вообще не двигается. Его рубашка рвется прочь, он расстегнул все пуговицы, и теперь легкая ткань бьется об его крепкое тело и огибает его, как волны каменную преграду. На террасе горит всего пара фонариков, свет которых смешивается с лунным свечением, но этого хватает, чтобы обрисовать поджарую фигуру Лебедева. Если он еще немного отрастит волосы и позволит им беспорядочно виться, а его кожа напитается курортным щедрым солнцем, то он станет похож на серфера.

Да, он похож на кого угодно, но не… на Третьякова.

Когда Роман, наконец, отодвигается от ограждения, я опускаюсь на подушку и приказываю себе заснуть. К счастью, он далеко не сразу возвращается в комнату, так что мне удается последовать своему плану в полной тишине.

Когда наступает утро, оно приходит вместе со звуком включенного телевизора. Я сто лет не просыпалась от его бурчания и в первое мгновение не могу понять, что происходит. Я вообще не заметила телевизор в спальне. Я встряхиваю головой и понимаю, что тумба у дивана оказалась поворотной и со встроенной плазмой, которую можно убирать с глаз подальше.

На экране идет старенький фильм «Ангелы Чарли». Он магическим образом завлекает меня, приковывая к себе яркой, сочной картинкой и окуная во времена, когда я была девчонкой. Удивительное свойство времени: то, что казалось проходной глупостью, вдруг становится классикой.

— Доброе утро, – раздается голос Лебедева.

Я поворачиваюсь на его звук, и время на мгновение замирает. Он выходит из ванной босиком, в одних темно-серых брюках, которые сидят на нем слишком хорошо, чтобы не обращать на это внимания. Капли воды лениво стекают по его груди, по рельефному животу, собираются в тонкую дорожку на коже. Он вытирает волосы черным полотенцем, чуть склонив голову.

— Доброе, – отвечаю с сонной улыбкой. – Ты любишь этот фильм?

— Да, знаю наизусть.

— Правда?

— Он меня успокаивает, – Лебедев пожимает плечами.

— Возвращает в хорошие времена?

Он чуть щурится, но ничего не отвечает. Подходит к креслу, бросает туда полотенце и только после этого садится на край кровати. Рядом со мной.

— Ты выглядишь так, будто не до конца проснулась, – говорит он. – Хочешь кофе?

— Хочу, – киваю я, и глаза сами собой опускаются к его ключицам.

На одной стороне что-то написано на латыни, а на другой – женское имя «Юлия». Но Лебедев не дает долго разглядывать себя. Он наклоняется, упирается ладонью в кровать рядом с моим бедром и нависает надо мной. Его дыхание касается моего лица, теплое, свежее, и в нем нет даже намека на вечернюю дозу алкоголя. Только мята. А его кожа пахнет корицей из геля для душа.