Книга Бледная поганка, страница 14 – Елена Лабрус

Но бабки не стало, и мать сорвалась.

— Это всё из-за тебя. Ты её убила, — поднимала она на меня мутный взгляд от стакана. — Если б не ты… Ты же всю жизнь мне испортила. Лучше бы ты умерла, а не она.

Длинные спутанные волосы, густые и тёмные — всё, что осталось от её красоты. Лицо покрылось морщинами и стало землистого цвета. Глаза потухли и смотрели зло.

— Можно подумать, мне эта жизнь в радость. Я не просила меня рожать, — огрызалась я.

— Поговори мне ещё, поганка! — так же как бабка, хваталась мать за скакалку. Замахивалась.

Но ей не хватало ни бабкиной твёрдости, ни бабкиной жестокости.

В ней была только ненависть. А ненависть тоже порой бывает беззубой, как старушечий рот.

Мать в бессилии опускала руку, так меня ни разу не ударив, и начинала плакать. И странно, но я её жалела — со смертью бабки мы обе словно осиротели.

Мать не могла устроиться на работу, вернее, с каждой её выгоняли.

Денег катастрофически не хватало.

Мать пила.

Таскала из дома вещи, продавала и пропивала. Занимала у всех, у кого могла (пока ей давали) и тоже пропивала. В доме не осталось практически ничего (даже портрет прадеда — усатого адмирала в белом мундире и тот отдала за бутылку), зато постоянно появлялись какие-то мужики, с каждым разом всё более бомжеватого вида, а потом и вовсе стали приходить местные бичи, которым мать разрешала мыться в нашей ванной, ночевать на наших диванах, прожирать с трудом добытые мной продукты и отдавала мои вещи.

Я пыталась работать: посудомойкой, курьером, уборщицей, грузчиком. Бралась за любую самую мерзкую и грязную работу (кровь, грязь, помёт, навоз, кишки, плевать), лишь бы за неё платили. Лишь бы не спрашивали сколько мне лет, а порой даже мальчик я или девочка.

С отчаяния пыталась воровать. Понемногу, в магазинах.

Воровать мне понравилось больше. Мне казалось, я даже достигла определённого мастерства.

И достигла бы большего, если бы меня не поймали.

— Я давно её приметила, — визжала грузная неопрятная продавец, тыкая в меня пальцем. — И колбасу ту дорогущую это она стащила, дрянь. Её никто не покупал, куда бы она делась. И икру!

Охранник поскрёб заросшую щетиной щёку:

— Ну что сама выложишь, что взяла, или обыскивать?

Я неохотно достала часть продуктов, так по мелочам — банку консервов, две булочки.

— Вижу, придётся обыскать, — кивнул охранник на хламиду, материно пальто, что висело на мне палаткой. — Снимай.

Будь я настоящей воровкой, наверное, поступила бы иначе. Не знаю как, может, заплакала бы, изображая раскаяние, запричитала, заканючила. Может, попыталась бы сбежать.

Но я покорно сняла пальто, прямо там, где меня поймали, среди магазинных полок.

— Угу, — выложив всё найденное в тележку, подозвал меня пальцем охранник. Ощупал свитер, штаны. — А за колбасу придётся заплатить, — сказал он.

— Я не брала никакую колбасу, — возмутилась я.

Он устало вздохнул.

— Ну что, звоним в полицию?

— Да не брала я колбасу!

Охранник устало вздохнул, давая понять, что, видимо, у него нет выбора.

Сердце оборвалось: если меня посадят, мать будет некому даже накормить.

И я уже готова была упасть на колени, и поклясться, что принесу деньги, найду, если надо, отработаю за чёртову колбасу, только пожалуйста…

— Сколько с неё? — раздался рядом мужской голос.