Книга Кицхен вступает в бой, страница 32 – Екатерина Насута

— Очень интересно… ладно, на месте разберемся. А вы тут вообще как оказались?

— Грибы искать. Заблудиться.

Чушь, конечно.

Но… пока настоящий допрос не начался, сойдет.

— Грибы? Понимаю… места тут хорошие. Грибные. Сам вот люблю. Особенно трюфеля. Правда, пока ни одного не нашёл, но главное ведь не результат. Главное – процесс! Процесс – вот, что вдохновляет… Да не дергайся, не тронет он. И под ноги смотри. Может, всё-таки на Малыша?

— Я сам.

Возражать мужчина не стал. Поднялся на цыпочки, огляделся и, сунув два пальца в рот, свистнул. Причём получилось громко, заливисто. На свист его из ближайших кустов выскочила уже знакомая свинья, правда, камзол сменившая. Новый тоже был зеленым, но темнее. Впрочем, ткань столь же роскошная.

И шитье.

И берет имелся, правда, прикрывал другое ухо. А неприкрытое, загибаясь треугольником, падало свинье на глаз.

— Идите за ним, - ютландец указал на свина. – Тут недалеко… впрочем, думаю, вы знаете, куда идти. И поторопитесь, если не хотите попасть под спонтанный выброс темной энергии. Времени у нас не так, чтобы много.

Орик дышал.

Часто. Поверхностно. И с губ его стекали нити слюны, которую он не пытался сглатывать. Глаза все ещё были открыты, но тьмы в них становилось больше.

— Вы… помочь?

— Конечно, - кивнул ютландец, который шел следом, при этом не выпуская из рук свиного клыка. Вряд ли это имело смысл, потому что не в силах человеческих удержать подобную тварь. – Грибник не имеет морального права отказать в помощи другому грибнику!

Прозвучало издевательски.

Но мальчишка на руках наливался жаром. И Ликий кивнул. А потом сказал:

— Спасибо.

Орик горел.

Он знал, что рано или поздно умрет. Ещё в тот момент, когда божественная кровь, которую он пригубил из чаши, опалила рот, он понял, что не достоин великой чести. А значит умрёт.

Кровь и божественная сила опалили язык.

И нёбо.

И вся его суть воспротивилась принятию её. Она же ухнула внутрь, и жар побежал по кишкам, а потом рванул обратно. Орик пытался удержать, памятуя о наставлениях учителя, но не сумел. Кровь вырвалась изо рта грязным потоком, смешанным с желчью, а он слег в горячке.

И горел, горел… а потом дар запечатали. Сказали, что поможет, что удержит, что он должен быть благодарен за милосердие… а у него не получалось.

Теперь Орик тоже горел.

Сгорал, но никак не мог сгореть до конца. Внутри рвались божественные цепи, призванные сдержать проклятый дар его в узде. И черное солнце пылало всё ярче. А вокруг клубился туман.

— Какой забавный… - этот голос заставил пламя отступить. – А почему он такой?

— Какой?

Ещё одна женщина.

Откуда в лесу женщины?

Или не в лесу?

Что… где он? Орик хотел открыть глаза, спросить, но веки налились свинцовой тяжестью. А на грудь упало солнце. Зеленое.

И это солнце придавило другое, его собственное.

А потом разрослось и обняло. Оно было горячим, но… не злым? И пусть причиняло боль, однако эту боль Орик готов был терпеть.

— Не знаю. Неправильный! – первый голос был звонким.

— И чем он неправильный?

— Ну… говорю же, не пойму… там, внутри. Вот тут!

Палец – а теперь Орик чувствовал и его – ткнул под ребра, выдавив воздух. И тот вышел из груди с некрасивым звуком, за который тотчас стало стыдно. Пусть Орик и не знал, где находится, но понимал, что нельзя вести себя неподобающе.