Книга Ромашка для Горыныча, страница 21 – Юлианна Клермон

— Прости, я не знал, — говорит, посерьёзнев.

Мои плечи опускаются, весь запал куда-то уходит. Вроде и не специально задел, а всё равно кольнуло.

— Уходи, Егор, — говорю тише, но голос предательски дрожит. — Я не обиделась. Сирота — это не оскорбление, а статус. Такой же, как и у тебя — мажор.

На мгновенье он хмурится, будто мои слова его зацепили.

— Ромашка, да ты не просто колючая. Ты ещё и ядовитая, — хмыкает он, а у меня комок к горлу подкатывает.

— Дверь там, — киваю на выход.

Больше нет ни сил, ни желания язвить и отбиваться от нападок.

Отхожу в сторону, поднимаю с пола мокрые кроссовки. Надо бы их помыть и поставить сушиться, но ничего не хочется. Такая апатия накатывает. Ставлю их на место и отхожу к окну.

Вот что, спрашивается, Горин припёрся? Кто его звал? Если бы он не остановился, Ритка бы на него не отвлекалась и не поскользнулась, а я бы не упала в лужу и не глотала сейчас слёзы обиды.

— Эй, ромашка, ты что, плачешь?

Неожиданно мажор оказывается за моей спиной, берёт за плечи и поворачивает к себе.

Я плачу? Трогаю лицо. Мокрое.

— Нет, это с волос капает, — отвечаю, а у самой голос отчего-то срывается.

Горин смотрит внимательно, а потом приподнимает моё лицо за подбородок, и я вижу в его глазах сочувствие. Вся его придурочность куда-то делась. Егор хмурится и неожиданно выдаёт:

— Извини. Я действительно чего-то перегнул.

А я смотрю на него и залипаю. Теперь, когда мажор не строит из себя мистера Вселенную и не давит своей мощью, он мне ещё симпатичнее кажется. Взгляд его обволакивает, а губы так и тянут прикоснуться.

С трудом вытаскиваю себя из этого зомби-состояния и отвожу глаза.

— Забыли, — бурчу и делаю шаг назад.

Внутри буря. Меня трясёт от близости Горина. Сердце трепыхается. В горле пересохло.

Ох, Соната! Куда ты вообще лезешь? На кого губу раскатала? Ты ему не пара. Так, девочка на пару ночей. И он тебе не нужен! Мажор. Маменькин сынок, родившийся с золотой ложкой во рту. Не стоит повторять мамины ошибки. Ни к чему хорошему это не приведёт.

Беру себя в руки и максимально равнодушным голосом говорю:

— Я на пары опаздываю. Уходи, Горин. Очень тебя прошу.

Внутри что-то сжимается и протестует, но я отворачиваюсь, скрещиваю на груди руки и упрямо смотрю в окно.

Слышу тяжёлый вздох, шаги и тихий щелчок дверного замка.

И только тогда закрываю лицо руками и горько плачу. Дура ты, Соната! Ох, дура! Куда ж ты лезешь? Ничему тебя жизнь не учит.

Вытираю слёзы и заставляю себя успокоиться. Быстро одеваюсь, даже успеваю подсушить волосы. Радуюсь, что ливень как раз закончился, накидываю капюшон и выхожу на крыльцо.

Жаль, конечно, что первую пару пропустила, но теперь уже ничего не поделаешь. Ладно, попрошу у кого-нибудь конспект переписать.

У входа в общагу припаркована машина Горина. Отворачиваюсь и мысленно повторяю, как мантру: мне всё равно, мне плевать. Спускаюсь с крыльца под мелкий моросящий дождик.

Дежавю — это наше всё. Стекло на передней пассажирской двери опускается, и с водительского места мне улыбается Горин.

— Ромашка, давай подвезу всё-таки. В качестве извинений.

Ну чего ему неймётся?

Вздыхаю. Может, согласиться, уступить? Ничего ведь такого. Просто довезёт до института, зато хоть не промокну. Лечиться, если заболею, тоже потом не хочется, да и не на что.