Книга Тень твоих крыльев, страница 71 – Мика Моник

— Я, конечно, всё слышал, — буркнул он. — Но можете не отвлекаться. Я постараюсь идти так, чтобы не мешать.

— Ты и не мешаешь, — бросил я.

— Ну и отлично, — он помолчал. — Так держать, Даэмон.

Я не ответил. Только улыбнулся краем рта, и улыбка эта вышла неожиданно доброй для меня самого.

Дальше мы шли молча, и это молчание вызывало тревогу. Я думал, как всё будет. И старался не думать о том, что у нас может не получиться.

У выхода из нижнего хода Азазель глянул вверх, туда, где за каменным сводом угадывался серый свет Пустоши.

— Вверх без приглашения, — протянул он. — Мой любимый вид спорта.

— Любимый вид спорта у тебя, судя по шраму, — отозвался я, — это проигрывать с достоинством.

— Один раз проиграл, — хмыкнул он. — Зато с каким достоинством. Теперь Падший, если ты не заметил.

Майя фыркнула. Коротко, сквозь зубы, но я услышал. И от этого звука на душе, как ни странно, стало легче.

А потом мы вышли к разрыву.

Здесь, у самой границы, воздух был уже не серым — он дрожал, как марево над раскалённым камнем, и от него тянуло тем самым, что я ненавидел больше всего. Чистотой. Светом. Тем, от чего меня когда-то вывернуло наизнанку и вышвырнуло вниз.

Я остановился.

Сам не заметил, как замедлил шаг, но Майя заметила. Она подошла ближе, заглянула мне в лицо.

— Ты напрягся, — сказала она тихо. — Что-то не так?

Я хотел ответить — но слова застряли где-то в горле. Там, наверху, была не только война, не только Михаил, не только Ищейки. Там была Вера. И я не знал, как рассказать о ней Майе. Не сейчас. Не по дороге на Небеса, когда у неё и так не осталось ни одной спокойной минуты.

Я должен был сказать. Понимал это так же ясно, как понимал, что рана на боку откроется раньше, чем мы дойдём до первого зала. Но нужные слова рассыпались, как пепел под пальцами.

— Всё нормально, — сказал я.

— Врёшь.

— Не время.

Она посмотрела на меня долго. Потом вдруг шагнула ближе — и прижалась. Без слов, без объяснений. Просто ткнулась лбом мне в плечо и замерла.

Я обнял её. Неловко, одной рукой, потому что вторая всё ещё ныла. Она не отстранилась и блаженно улыбнулась, ощутив моё тепло.

— Я тебе потом расскажу, — сказал я ей в макушку. — Всё расскажу. Обещаю.

— Сначала мама, — ответила она глухо.

— Сначала мама.

Где-то рядом Азазель тактично отвернулся к стене и сделал вид, что изучает трещину в камне.

А я стоял, обнимал Майю и впервые за несколько тысяч лет верил, что всё действительно будет хорошо.

А потом мы шагнули в разрыв — и всё стало белым.

Воздух ударил меня, как лезвие. Не в лицо — изнутри. Сначала он резал, как стекло, по гортани, по лёгким, по ранам. Потом вдруг стал сладким, светлым, невыносимо чистым, и меня вывернуло этой чистотой — так, что я согнулся пополам и упёрся ладонями в колени.

Перед глазами плыло. Я чувствовал, как Печать на запястье раскаляется, как будто кто-то прижал к коже раскалённую монету. А потом — хуже. Я почувствовал, как что-то за спиной, там, где топорщились чёрные крылья, начинает жечь не огнём, а светом. Не болью — перерождением.

Крылья. Они белели.

Печать меняла меня. Вопреки Михаилу, вопреки приговору, вопреки всему, чем я стал. Путь искупления, о котором шептались падшие, был мне не нужен. Я проходил свой собственный.

— Даэмон? — Майя схватила меня за плечо. — Даэмон, ты в порядке?