Книга Тайна Скарабея, страница 101 – Татьяна Ван

* * *

Примерно в конце лета в Лондон приехал журналист американской The New York Times. Он посетил выставку моих работ, а после заявился к нам домой, прося брата об интервью. Это была неслыханная наглость!

С самого начала мы с Калвертом решили, что он не будет общаться с газетчиками. Стоит поговорить с одним – за ним потянутся другие, а там, чего доброго, выяснят, кто на самом деле скрывается под псевдонимом Скарабей.

Тогда, в тысяча девятьсот двадцать восьмом году, Калверт наплевал на все наши договоренности и дал огромное интервью американцу. Сперва я злилась из-за того, что брат нарушил наш уговор, но, когда прочла весь текст, меня обуяла такая ярость…

К тому же именно в это время меня настиг творческий застой. После случая на выставке я впала в глубокую апатию. Садясь перед мольбертом, долго размышляла: что же изобразить. Когда я брала в руку кисточку, мне начинало казаться, что я пропадаю; становлюсь прозрачной.

И в этой ужасающей ситуации интервью Калверта меня просто уничтожило!

Газетчик оказался тем еще любителем эпитетов. В своей заметке о выставке он умело жонглировал такими словами, как «открытие десятилетия», «настоящее дарование», «гений», «чувственно», «великолепно», «картины имеют голос».

Рецензия заканчивалась так:

«Калверт Телфорд – будущее мирового искусства. Он уже показал, что его творчество не только для англичан, оно открыто для всего мира. Его картины поймут повсюду, а его сюжеты – голос, который будет звучать сквозь века. Не удивлюсь, если через сто или двести лет работами нашего современника все еще будут восторгаться. Искусство Калверта бессмертно».

Калверт. Даже не Скарабей. Брат, утверждавший статью перед публикацией, нарушил еще один наш уговор. Он обещал, что будет всегда говорить: «Перед вами картины Скарабея!» Не Калверта Телфорда, а Скарабея! Однако в том интервью…

…В том интервью восхваляли и любили не мои работы. Любили работы Калверта. Дебры в этот момент, впрочем, как и всегда, не существовало. Мой труд присвоил себе другой человек. И самое ужасное – когда-то я сама на этом настояла.

Вскоре пришла меланхолия^[17]: я перестала вставать с кровати, рисовать, гулять. Ночью я слышала шум автомобиля Тео, но не выходила из дома. Даже не выглядывала в окно – не было сил. Друзья безуспешно приезжали три или четыре раза, а потом перестали наведываться. Признаться, я немного успокоилась. Тогда мне хотелось повернуть время вспять. Перемотать жизнь назад и отказаться от безумной идеи брата посетить выставку. Забыть Тео с Камиллой. К маминым платьям я тоже перестала прикасаться, боясь, что, надев их, снова захочу прогуляться по набережной; снова захочу поговорить об искусстве с друзьями; снова захочу обрести свободу.

Нет, говорила я себе, ты заключенная. Твое место – чердак. Забудь о свободе.

Эти слова стали моей ежедневной молитвой, которая не помогала. Я не выздоравливала. Я все так же хотела показать себя; хотела заявить о себе.

Радовало лишь одно, что спустя примерно неделю я все же вернулась к живописи – желание создавать картины было сильнее обиды и злости.

Тысяча девятьсот двадцать восьмой год стал для меня переломным. Я не могла мириться с воровством, злилась на собственные картины и отчаивалась стать здоровой.

Пока я медленно угасала в своей холодной обители, брат и отец кутили на деньги, полученные за мои полотна. И если выходки Майкла меня не волновали, то Калверта я считала предателем. Каждая его попойка – как яд, впрыскиваемый ржавым шприцем.