Книга Столица на краю империи, страница 106 – Ян Бадевский

Голова закружилась.

Упёршись ладонью в стену, я постоял несколько минут, наблюдая за растекающимися по сетчатке чёрными пятнами. Когда немного полегчало, вышел на балкон.

Город спал.

По улице никто не ходил.

И единственной машиной, которую я заметил на противоположной стороне улицы, был автоморф Каримова. Я узнал его сразу, потому что эту модель Лука выбирал постоянно.

В глубине души затеплилась надежда.

Добрый Эх внизу, вещи в рюкзаке.

Остаётся проверить ещё одну деталь.

Оля?

Поначалу я решил, что телепатический запрос ушёл в пустоту.

Но потом прозвучало:

Я на связи, ваше благородие.

Опять ты со своим благородием. Долго не получалось со мной поговорить?

Всю ночь. Паша хотел отправить Мусаева, но передумал. Он всё делает по приказу, а вы молчали.

Так, ясно. Передай Каримову, что я сейчас спущусь.

Принято.

И прыгунов сюда. Пусть вынесут лежащее тело и запихнут к нам в автоморф.

Будет исполнено.

Пока всё шло нормально.

Оказавшись на улице, я неспешно направился к машине. Добрый Эх всё затонировал и понять, что происходит внутри, было невозможно.

Приблизившись к автоморфу, я постучал в боковое стекло.

Дверь со щелчком открылась.

Заглянув внутрь, я убедился, что Лука на месте. Да и Хорвен никуда не делась — парила в задней части салона.

— Наконец-то! — обрадовался каббалист. — Ты куда запропастился?

Я сел в пассажирское кресло и захлопнул дверь.

— Долго рассказывать.

— А у нас времени хватает, — улыбнулся Каримов.

Нехорошо так улыбнулся.

Я послал мысленный запрос гончей, но ответа не получил.

Салон автомобиля смазался от скорости, а я рухнул в бездну. Даже пикнуть не успел. Падение растянулось на несколько долгих секунд, и я уж решил, что сейчас разобьюсь, но не судьба.

Реальность сложилась в новую картинку.

До моего слуха донёсся грохот железнодорожного состава.

Охренеть. Я сидел в вагоне метро, за окнами чернел тоннель, а вокруг сидели весьма неоднозначные персонажи. Читающий «Таймс» джентльмен в старомодном котелке. Гигантская ящерица с шаурмой в лапе. Гном, деловито натачивающий лезвие своего топора. Доберман в очках. Старушка в костюме человека-паука.

Картина Репина «Приплыли».

Поезд качнуло, и старушка в костюме человека-паука ткнула меня в бок острым локтем.

— Молодой человек, вы выходите? — прошамкала она.

— Не знаю, — честно ответил я. — А куда мы едем?

— Как куда? В центр. На работу.

— На какую работу?

Она посмотрела на меня с подозрением, поправила маску, съехавшую на глаза.

— Слыхала я эти разговорчики. Молодёжь совсем обленилась. Я в вашем возрасте знаете как пахала? Паутину мотала с пяти утра до одиннадцати ночи. А теперь — не знаю, куда едем. Стыдно.

Ящерица через проход оторвалась от шаурмы, плотоядно облизнулась и уставилась на меня немигающим рептильным взглядом.

— Чего вылупилась? — спросил я.

— Вкусно пахнешь, — ответила она. Голос у ящерицы был низкий, грудной, с лёгкой хрипотцой. — Людьми пахнешь. Настоящими.

— А ты, значит, ненастоящая?

Ящерица обиженно отвернулась и принялась сосредоточенно жевать шаурму. Из пасти вывалился кусок мяса, упал на пол, мгновенно исчез в темноте под сиденьем. Оттуда донеслось чавканье.

Гном перестал точить топор, внимательно посмотрел на меня.

— Ты новенький? — спросил он.

— В каком смысле?

— В прямом. Не местный. Я всех местных знаю. Грымза вон, — он кивнул на старушку, — тридцать лет ездит. Дракоша, — кивок в сторону ящерицы, — вообще с открытия линии. Пёс в очках — профессор, каждое утро на лекции катается. А тебя первый раз вижу.