Книга Шторм в сердце империи, страница 4 – Ян Бадевский

Я не стал ждать. Резким, взрывным шагом я ринулся не назад и не вперёд, а напротив монгола, сокращая дистанцию до минимума. Это был коварный ход. Он заставил копейщика сзади на мгновение задержать укол — риск проткнуть своего.

В этот момент я рванул цепь, но не в дальнего врага, а в ближнего. Не гирькой, а серпом. Короткий, как удар хлыста, выпад остриём камы в лицо монгола. Он инстинктивно парировал обоими секачами крестом. Звон металла. Я не выдёргивал оружие. Я навалился на него всем телом, используя свой рост и вес, толкая его спиной к стене.

И тут же, не вынимая серпа из блока, я отпустил цепь. Гирька на её конце со свистом упала на пол, освобождая мою левую руку. Монгол, прижатый к стене, попытался боднуть меня лбом или ударить коленом. Но он был скован. А сзади уже слышался шорох шагов и лёгкий свист воздуха — копейщик, видя, что я «увяз», делал выпад.

Расчёт был именно на это.

Всё моё тело, упирающееся в монгола, стало пружиной. Я оттолкнулся от него не назад, а в сторону, к противоположной стене коридора, одновременно выдёргивая серп. Древко яри с резким шелестом пронзило воздух там, где я был секунду назад, и застряло, вонзившись в ковёр между мной и монголом.

Вот он — шанс.

Моя левая рука, уже свободная, рванулась не к оружию, а к цепи, валявшейся на полу. Я не поднимал цепь. Я дёрнул за неё, как за верёвку. Гирька на другом конце взметнулась с пола и, описав низкую дугу, со всей силой ударила в древко яри, в точку у самого наконечника.

Дерево треснуло. Не сломалось, но вибрация от удара стальной гири должна была отозваться болью в руках копейщика. Он инстинктивно потянул копьё на себя. Но гирька, по инерции, обернулась вокруг древка один раз. Этого было достаточно.

Я сделал резкий рывок на себя, вбок, снова используя стену как опору. Японец, державший яри, не ожидал такого чисто силового, грубого приёма, да ещё и с закрученной цепью. Его потянуло вперёд, он споткнулся, пытаясь сохранить равновесие. Его красивая стойка была разрушена.

И тут из-за моей спины с яростным криком рванулся монгол. Он понял, что я на несколько секунд связал двоих. Оба его гудао вспыхнули в тусклом свете ламп, нанося одновременные удары — один по моей голове, другой по рёбрам.

У меня не было времени разматывать цепь. Я просто бросил её, оставив гирьку висеть на копье японца, и снова схватил кусаригаму двумя руками, только теперь уже за середину рукояти серпа, превращая его в короткое оружие наподобие керамбита.

Я парировал удар по голове подъёмом рукояти, приняв силу удара на стальной обух серпа. Скрежет. Одновременно я сделал резкий шаг вперёд, внутрь атаки, подставляя под удар в рёбра не тело, а локоть своей правой руки, прижатый к боку. Клинок гудао скользнул по накладной пластине моего комбинезона, оставив длинную царапину, но не прорезав.

Дистанция — ноль. Мы столкнулись грудью в грудь. Глаза монгола, широко раскрытые, были в сантиметрах от моих. Я почувствовал запах пота и металла. И в этот момент я ударил его. Не серпом. Головой. Со всего размаха, лбом в переносицу.

Хруст был глухим и отвратительным. Здоровяк ахнул, и его тело обмякло на миг. Этого мига хватило. Я опустил серп, изгиб его лезвия ловко зацепился за рукоять одного из гудао в ослабевшей руке противника. Резкий рывок на себя — и секач вылетел, звякнув о стену.