Книга Закат 1, страница 22 – Василий Лазарев

— Подружка моя, дочка дипломатов. Мама, роди меня обратно, — запричитала Наташа и выпила пятьдесят грамм медицинского спирта и сразу вгрызлась в шоколад.

— А теперь попрыгай, разомнись. Надо идти, здесь умрём!

— Ты всё обещаешь, а я, может и хочу умереть, сколько можно меня мучить? — Наташа надула губки.

— Ты казалась мне крепче, особенно когда прихлопнула этого бабника капитана Егорова. Ему уже один раз досталось, когда он подбивал клинья к Ирине.

— Ого! Чего она тогда скромничала, типа ей уже не интересуются? Я бы не решилась на такое, у вас же там всё на виду, — Наташа поправила волосы и перевела взгляд на противогаз и сразу помрачнела.

— Надо думать, — ухмыльнулся Мамонт, — когда Громов ему рыло начистил, он всю смену лежал, не двигаясь в своём кубрике. После такого, кто хочешь потеряет к ней интерес. А так это ходок известный, местный, Одинцовский.

— Маньяк что ли? — изумилась Наташа.

— Не знаю о ком ты. Ирка тоже хороша, жопой крутила перед молодыми солдатиками. Громов как-то напился и плакался мне, что с ней не спит уже год. Мол, побывал на полигоне в Семипалатинске в командировке, вернулся и почувствовал слабость ниже пояса.

— Теперь мне всё ясно. Это он на смене так напился? — Она покрутила противогаз и прислонила его к своему лицу. — Похожи?

— Одно лицо, — улыбнулся Мамонт. — Нет, что ты. В выходной пересеклись, у кого-то день рождения был.

— Странно, мне показалось она переживала. Или, наоборот, злилась, что он её облапошил, — решила Наташа. — Маньяк, Серёжа – это серийный убийца, темнота! В Италии и ФРГ таких много.

— Не знаю, не бывал. У нас преступности почти нет. Сам генсек говорил, или ты ему не веришь? — усмехаясь сказал Мамонт.

— Я мало слежу за выступлениями подобных персонажей, они только языком горазды работать. На деле же свою линию гнут и о народе обычно забывают. Очень быстро забывают.

— Так это же ваши, бомонд. Что же ты, так о них? — притворно спросил Мамонт.

— Партийные служаки, у меня дед такой же. Так он ещё при Лёньке говорил, что партия себя изжила и жить ей недолго осталось. Вожди состарились, куда шли, за что боролись, всё позабывали. Цели нет, желания тоже, сил тем более. Молодые одни пройдохи, им только дай в загранку свалить.

— Теперь то уж точно себя изжила. Можно сказать сожрала сама себя, на той стороне также доигрались. Ладно, пойдём отсюда. Я пока два рюкзака понесу, но как устану, отдам тебе твой, — Мамонтов быстро закупорился и направился к выходу. Наташа, привязанная на верёвке, понуро пошла за ним. Пошли вторые сутки в этой бешеной гонке на выживание, за которые ей удалось поспать чуть меньше тридцати минут. Она почти ничего не ела, она устала и еле переставляла ноги. А ещё этот ужасный холод. Даже зима начинается постепенно и понемногу привыкаешь к морозам. Наташа же в такие дальние пешие прогулки не пускалась. Самое большое расстояние, которое она прошла пешком на улице за прошедшую зиму, это расстояние от Пушкинской до здания ТАСС. И то на ней была шуба, шапка и муфта. Да и ещё красные итальянские сапоги. Во всё остальное время она ездила на своей машине или на отцовской. А здесь, она уже идёт который час в снегу по пояс и конца края этому не видно. Тёмное свинцовое небо, по которому простреливают странные красноватые молнии. Иногда возникают небольшие молочные облака, плавно оседающие на землю неподвластные ветру. Зимой грозы и молнии не бывает, но сейчас она видела это явление воочию. В довершение ко всему непрерывно дул проклятый ветер, сбивающий с ног и жуткий мороз обрушившийся сразу после плюс восемнадцати. Всё это усугублялось высокими сугробами неизвестно как появившимися и радиоактивной пылью, проникающей везде.