Книга Дождись меня в нашем саду, страница 72 – Ульяна Черкасова

— Мои дети уходили, но оставались со мной. А я навечно оставалась с детьми…

Голос кружил вокруг, рассыпаясь на осколки, он шуршал в пепле, утопал в дыму и шипел, вздымаясь в небо вместе с искрами тлевших яблонь.

— Я останусь и с тобой, мой сынок…

— Что? – щурясь от рези в глазах, Белый поднял голову и наконец взглянул женщине в лицо. Но лица у неё не было.

— А ты останешься со мной. Навсегда. Смерть нас не разлучит…

От неё тянуло холодом, и Белый увидел, как его вырвавшееся дыхание обратилось в клубок пара.

— Смерть сделает нас одним целым.

И, точно испуганный ребёнок, не в силах встать, Белый отполз назад. Под ним сверкнуло нечто яркое. Там, где он прополз и разворошил пепел, заалело нечто. И он руками скорее начал грести, пока не увидел потемневший, покрытый золой маковый цветок.

Всё вокруг было покрыто маками. Как и волосы женщины перед ним.

Он наконец разглядел Ворону.

Бледная, юная, нагая. Она ничуть не изменилась.

Только длинные чёрные волосы, усыпанные маками, оказались слишком длинными, чего не было при жизни.

— Мне было одиноко, братец, – произнесла она. – Но теперь мы будем вместе.

— Иди к лешему, сука! – Он схватился за нож на поясе, выпрямился, как Ворона вдруг ударила его ногой в грудь.

И Белый повалился назад, провалился вниз, рухнул на спину. Он оказался в могиле. В свежей могиле. А рядом, прижавшись к нему, лежала Ворона.

— Не оставляй меня, братец, – пропела она, заглядывая ему в глаза. У неё вместо глаз зияли теперь чёрные звёзды.

Он не успел ничего ни сказать, ни сделать. На краю могилы показалась матушка. В руках она держала лопату.

— Плоть – земле, – проскрежетала старуха.

И горсти чёрной как уголь земли посыпались на них. Белый подскочил, рванул к краю могилы, подпрыгнул, попытался ухватиться, но сзади его потянули за плечи, а сверху прямо на голову обрушилась земля. Она всё сыпалась, сыпалась и сыпалась, придавливала его все ниже, пока он не опустился на колени.

И тогда Ворона обхватила его за шею, прижалась ледяными губами к уху:

— Душу – зиме.

— Поговорим ещё раз?

Голова раскалывалась, когда Белый пришёл в себя. Он сжал виски руками. От боли в ушах стоял гул.

Нет. Это уже по-настоящему.

— Так что? Поговорим?

Зрение расплывалось.

Отряхиваясь, точно мокрый пёс, Белый прищурился, изо всех сил стараясь хоть что-нибудь разглядеть. Перед ним чернело нечто большое.

— Что тебе надо?

— Честный разговор, – ответил ему хриплый голос.

Мир проступал точно через мутную воду, по которой расходились круги.

— О чём?

Где он? В мёртвом яблоневом саду? В королевском замке? В подземельях?

— Кто ты такой?

Хриплый голос человека то и дело тонул в протяжных стонах, и Белый сильнее зажимал голову руками. Слух его подводил не меньше, чем зрение.

— Меня зовут… Белый. Я наёмник.

— Это я понял. Эй! Эй, посмотри на меня.

Что-то щёлкнуло перед самым его носом. Белый моргнул и наконец смог смутно разглядеть Гжегожа, а после и мрачные своды подземелья вокруг, и огонь от маленькой печки позади.

— Это ты… – потирая лоб, проговорил Белый. – Твою мать…

— Мать мою не трогай, она была… если честно, мерзостной женщиной. Но да бог с ней. Кто ты такой?

— Наёмник, говорю же, – раздражённо повторил Белый. – Я тебе уже всё рассказал. Думал, у нас всё ясно.